Портрет дамы с жемчугами

Мать, когда была жива, всегда мирила отца с братом, теперь же мирить их было некому, и они ссорились все чаще и чаще…

– Что за вздор ты несешь! – хриплым и резким голосом кричал отец, швыряя в раздражении все, что попадалось под руку.

В подобных случаях сердце Рурико сжималось от боли. Так было и па этот раз. «Наверное, отец опять нашел у брата краски, – думала девушка, – и в сердцах разбрасывает их по комнате».

Тут, словно в подтверждение ее мысли, до нее донесся звук разрываемого полотна.

Рурико не выдержала и, дрожа, закрыла руками лицо.

Ей было больно, что отец так пренебрежительно относится к искусству, не делая никакого различия между художником и ремесленником, рисующим вывески, и презирая живопись, как занятие низкое. Он строго-настрого запретил сыну даже прикасаться к краскам, угрожая в случае непослушания выгнать его из дому. Но сын тайно посещал курсы живописи и ходил в окрестности рисовать с натуры, считая искусство единственно достойным занятием.

Было поистине трагично, что отец с сыном, самые близкие, казалось бы, люди, совершенно не понимали друг друга.

Между тем в кабинете брата, где происходил спор, вдруг стало тихо. Рурико заволновалась: не случился ли с отцом удар, и пошла взглянуть.

Неслышно ступая, с сильно бьющимся сердцем Рурико подошла к дверям кабинета и, затаив дыхание, заглянула в окно, выходившее в коридор. Тут глазам ее представилась уже знакомая картина: высокий, худощавый отец, откинув назад голову, гневно смотрит па брата.

Продолговатое лицо его бледно. Руки, которыми он уперся в бока, дрожат. Брат стоит напротив отца. От возмущения он бледнее обычного.

Не только по своим взглядам, по и по темпераменту отец с сыном были совершенно разными и только собственные убеждения отстаивали с одинаковым упорством, отчего споры их становились еще бесплоднее.

По всей комнате были разбросаны тюбики с красками. У ног отца лежал большой подрамник. Полотно было разрезано ножом, так что нарисованная на нем женская головка выглядела изуродованной.

От этого зрелища у Рурико на глаза навернулись слезы, и она стала горячо молиться о том, чтобы отец с братом помирились.

Но увы! Их молчание было как затишье перед еще более грозной бурей. Брат, художник по призванию, задетый за живое деспотичностью отца, не собирался упрямо молчать, как это он делал обычно, поскольку отец довел его до крайности.