После солнца

Рядом с музыкантами они походили на гномов. Я повторил их слова вслух. Удивительное сочетание звуков пробежало по моему телу и вышло через рот, и я, хоть и не зная румынского, ощутил радость. Так же машинально я повторил следующую реплику, а Алвин ответил мне, повторив реплику другого рыцаря. Теперь они бросились вперед, сцепились друг с другом за локти и навалились, стараясь повалить противника на землю. Рыцарь в зеленом сдался и, чтобы не упасть, отступил назад и приподнял красного, так что тот на несколько секунд завис в воздухе почти в горизонтальном положении, но потом опустился и тоже приподнял зеленого.

Драка переросла в танец, два тела, как лист на ветру, выделывали сальто-мортале, крепко держась друг за друга. Они продолжали кричать – танец был продолжением ссоры, – а мы повторяли. Внезапно рыцари остановились, не разжимая хватки, с которой и начался танец. Их ноги заскользили, а тела напружинились, и тут они оба упали на землю, лицом друг к другу. Повисла тишина. Они подняли головы и посмотрели друг другу в глаза. Один что-то сказал громко и ясно, но нежнее, чем прежде, и, когда я повторял его реплику, вокруг разразились аплодисменты. Я повернулся к Алвину и во все горло выкрикнул эту реплику, а потом еще раз и еще, пока кто-то не положил мне на плечо руку. Усмехнувшись, какая-то молодая женщина сказала мне по-английски: «Вы знаете, что только что сказали вашему сыну?» – «Нет, – сказал я, – и это просто мой друг». – «Вы ужасно говорите по-румынски». – «Но что я сказал? Что это значит?» – «Вы сказали: “Брат мой, никогда больше не оставляй меня”». Не знаю, слышал ли это Алвин – он, как всегда, казался равнодушным: вытянутый в линию рот и глаза-гайки. На его лице не дрогнуло ни единой мышцы. Вернувшись в отель, мы по очереди приняли душ. «Возьми мой шампунь», – сказал он, проскользнув в ванную мимо меня. Лежа с ним рядом, физически измученный и неспособный заснуть, я испытывал необъяснимую радость. Густая тишина, тяжелое дыхание – каждый из нас знал, что другой не спит. Эта уверенность, большая и глубокая, наполняла комнату, и если я ее чувствовал, то и Алвин тоже. Ночью я услышал, как он сел, свесил ноги с кровати и натянул одежду. Он встал и осторожно взял заранее уложенную спортивную сумку, но бутылки застучали, и он остановился. Наверное, он стоял и прислушивался, не разбудил ли меня, хотя я предпочел бы думать, что эти несколько секунд он сомневался, раздумывая, не вернуться ли ему, спящему, витающему в своих мыслях.