Проклятые

Когда от бывшего футболиста остаются только костлявые ребра, как от индейки на День благодарения – белые косточки и свисающие клочья кожи, – рогатый демон швыряет последние останки в открытую клетку и запирает замок на решетке.

Наступает временное затишье, и только я продолжаю скакать на месте, как заведенная, орать и размахивать руками. Стараясь все-таки не прикасаться к своим грязным прутьям, я кричу:

– Это я, Мэдисон! Я здесь! – Я поднимаю замызганный «снежок» из попкорна и бросаю наружу. – Я прям до смерти хочу познакомиться с вами!

Разбросанные по клетке окровавленные кости съеденного футболиста уже собираются вместе, соединяются в человеческую фигуру, вновь обрастают мышцами и кожей, воссоздают самого человека, чтобы его можно было пытать бесконечно, раз за разом, всегда.

Видимо, утолив голод, рогатый демон неспешно шагает прочь.

Я кричу в полном отчаянии. Да, это несправедливо; я уже говорила, что кричать в аду – дурной тон. Непростительное, неуместное поведение. Но все равно я кричу ему вслед:

– Мистер Сатана!

Гигантская хвостатая фигура уже скрылась вдали.

Бабетта в соседней клетке спрашивает как ни в чем не бывало:

– А теперь какой день?

Если уж на то пошло, жизнь в аду чем-то напоминает старые мультики «Уорнер бразерс», где героям вечно отрубают головы на гильотинах или разносят их в клочья взрывами динамита, а уже в следующем кадре они снова целые и невредимые. Система удобная, хотя и весьма однообразная.

Чей-то голос подсказывает:

– Это не Сатана.

В соседней клетке с другой стороны стоит мальчик-подросток.

Он говорит:

– Это был Ариман, просто демон из иранской пустыни.

На нем рубашка с короткими рукавами, заправленная в хлопчатобумажные летние брюки. На руке – большие водолазные часы с глубоководным хронографом и встроенным калькулятором. На ногах – легкие туфли «Хаш Папис» на каучуковой подошве. Брюки подшиты так коротко, что видны белые спортивные носки. Закатив глаза и покачав головой, он усмехается:

– Вот как можно настолько не шарить в элементарных основах межкультурной теологической этнографии?

Бабетта садится на корточки и, поплевав на салфетку, вытирает свои унылые дешевые туфли.

– Заткнись, нудила, – бормочет она.

– Ну да, я ошиблась, – говорю я ему и тычу себя пальцем в грудь. Получается глупо, сама понимаю. Даже в знойном аду у меня горят щеки. – Меня зовут Мэдисон.

– Я уже в курсе, – отвечает мальчик. – Не глухой.