Проклятые

Как сказала бы моя мама: «Перед камерой каждый держит осанку». Что означает: Бабетта любит внимание.

Да, это несправедливо. Из своих запертых клеток Паттерсон и Леонард пялятся на Бабетту, тоже закрытую в клетке. На меня никто даже не смотрит. Если бы мне хотелось, чтобы меня все игнорировали, я осталась бы на земле в виде призрака и наблюдала бы, как мама с папой ходят по дому голышом, раздвигала бы шторы и вымораживала все комнаты, пытаясь заставить их одеться. Даже если бы демон Ариман сожрал меня «заживо», разорвав на куски, все равно это было бы лучше, чем ощущать себя невидимкой, на которую никто не обращает внимания.

Вот она, снова, неизбывная тяга к надежде. Мое пагубное пристрастие.

Пока Паттерсон с Леонардом пожирают глазами Бабетту, а та любуется своим отражением, я делаю вид, будто смотрю на летучих мышей-вампиров. Наблюдаю, как бурые волны озера Дерьма накатывают на берег. Притворяюсь, что расчесываю воображаемый псориаз у себя на щеках. В соседних клетках корчатся грешники и рыдают по давней привычке.

Какая-то проклятая душа в форме нацистского солдата постоянно бьется лицом о каменный пол своей клетки, словно стремясь раздробить нос и лоб, раскрошить, как скорлупу вареного яйца, которым стучат по тарелке. В паузах между ударами его расплющенный нос и разбитое лицо снова приобретают нормальный вид. В другой клетке сидит подросток в черной кожаной куртке, с огроменной булавкой в щеке и бритой головой, за исключением полоски волос, выкрашенных в синий цвет и так густо намазанных гелем, что они стоят жестким шипастым гребнем от лба до затылка. Под моим пристальным взглядом панк с ирокезом тянет руку к щеке и открывает булавку. Вынимает ее из дырок, пробитых в коже, потом просовывает руку между прутьями и тычет острием открытой булавки в замок на двери клетки, пытаясь его открыть.

По-прежнему не отрываясь от своего отражения в зеркальце, Бабетта спрашивает в пространство:

– Какой сегодня день?

Леонард сразу сгибает руку, смотрит на свои водолазные часы и отвечает:

– Четверг.

Точное время – пятнадцать ноль девять.

Выждав секунду, он добавляет:

– Хотя нет, подожди… Уже пятнадцать десять.

Неподалеку, но и не так чтобы близко от нас, великан с львиной головой, взлохмаченной черной шерстью и кошачьими когтями вытаскивает из клетки вопящего, бьющегося в истерике грешника, поднимает его, держа за волосы, как гроздь винограда – за черенок, и подносит ко рту. Губы демона смыкаются на ноге человека.