Пропавшая

 – Здесь и здесь… Сколько тебе лет? – Я не отвечаю, и тогда женщина начинает гадать: – Одиннадцать? Двенадцать? Четырнадцать?

Я киваю, потому что сама не представляю, сколько мне – может, четырнадцать.

И стоять, и шагать очень больно, потому что ступни все разодраны, ноги устали, живот ноет.

Женщина не сводит с меня глаз. У нее золотые, прямо как солнце, волосы. Она улыбается мне, хотя видно, что улыбка не настоящая, веселая, а тревожная. Женщина не знает, что и думать обо мне, разглядывает теперь не мое лицо, а руки, ладони, коленки, ступни.

– Ты потерялась, милая? – спрашивает она, снова глядя мне в глаза. Мне нравится ее голос – ласковый, добрый. Я ничего не говорю, и тогда она задает другой вопрос: – Ты живешь где-то неподалеку?

Я пожимаю плечами и открываю рот, чтобы ответить, но слова выдавить получается с трудом, приходится несколько раз начинать по новой.

– Не знаю, мэм, – произношу я наконец, ведь действительно не представляю, где я живу. Знаю только, что дом голубого цвета, но найти его в жизни бы не смогла.

– Милая, не нужно звать меня «мэм», – говорит женщина. – Зови меня просто Энни.

Так, конечно же, нельзя, ведь если не говорить «мэм», то либо побьют, либо будут морить голодом.

– Ты, похоже, и правда потерялась… Что с тобой случилось? – спрашивает женщина про шрамы у меня на руках.

Я просто стою и молча гляжу на нее, а в глазах уже собираются слезы.

– Давай я позвоню твоим родителям. Ты номер знаешь?

Я снова трясу головой. Я вообще ничего не знаю.

В глазах женщины беспокойство. Она все оглядывает меня сверху донизу, и мне от этого неловко, поэтому я опускаю взгляд на собственные руки. В ладошках застряли мелкие камушки, и я принимаюсь выковыривать их грязными ногтями, только бы не глядеть в глаза этой хорошей женщине.

– Как тебя зовут, милая? – спрашивает она. После моего молчания вздыхает и говорит: – Что ж, если не хочешь, можешь не говорить.

Мне жутко страшно. Зачем это ей мое имя? Правда, я все равно не знаю, что делать, да и женщина вроде бы добрая.

– Дилайла, – говорю я дрожащим голосом.

Тут я вижу, как женщина сглатывает. Девочка тянет ее за руку и без конца выпытывает:

– Этя кто, мама? Этя кто?

Но женщина ей не отвечает.

– Дилайла?.. А фамилия?

Теперь она уже глядит мне не на руки или на ноги, а прямо в лицо. Глаза у нее сделались еще шире, а сама она вдруг побелела.