Пять праведных преступников

Дело было не только в их социальном неравенстве, но и в том, что они, причем – все, вызывали представление о чем-то чистом и надежном, о ясном разуме, о тяжком труде. Приветливость их была простой, даже скромной, словно с газетчиками говорили обычные люди в трамвае или в метро; и когда, примерно через час, они пригласили его пообедать тут же, в клубе, он нисколько не смутился, что было бы естественно перед легендарным пиром, который подходит друзьям Марийяка.

Серьезно или не серьезно относился граф к новой драме, к обеду бы он отнесся со всей серьезностью.

Он славился эпикурейством, и все гурманы Европы глубоко почитали его. Об этом и заговорил квадратный человек, когда сели за стол.

– Надеюсь, вам понравится наш выбор, – сказал он гостю. – Если бы Марийяк был здесь, он повозился бы над меню.

Американец вежливо заверил, что всем доволен, но все же спросил:

– Говорят, он превратил еду в искусство?

– О, да, – отвечал человек в очках. – Все ест не вовремя. Видимо, это – идеал.

– Наверно, он тратит на еду много труда, – сказал Пиньон.

– Да, – сказал его собеседник. – Выбирает он тщательно. Не с моей точки зрения, конечно, но я – врач.

Пиньон не мог оторвать глаз от небрежного и лохматого человека. Сейчас и тот смотрел на него как-то слишком пристально, и вдруг сказал:

– Все знают, что он долго выбирает еду. Никто не знает, по какому он выбирает признаку.

– Я журналист, – сказал Пиньон, – и хотел бы узнать.

Человек, сидевший напротив, ответил не сразу.

– Как журналист? – спросил он.

 – Или просто как человек? Согласны вы узнать – и не сказать никому?

– Конечно, – ответил Пиньон. – Я очень любопытен и тайну хранить умею. Но понять не могу, какая тайна в том, любит ли Марийяк шампанское и артишоки.

– Как вы думаете, – серьезно спросил странный друг Марийяка, – почему бы он выбрал их?

– Наверное, потому, – сказал американец, – что они ему по вкусу.

– Au contraire [Наоборот (франц.)], как заметил один гурман, когда его спросили на корабле, обедал ли он.

Человек с удивительными глазами серьезно помолчал, что не вполне соответствовало легкомысленной фразе, и заговорил так, словно это не он, а другой:

– Каждый век не видит какой-нибудь нашей потребности. Пуритане не видят, что нам нужно веселье, экономисты манчестерской школы – что нам нужна красота. Теперь мало кто помнит еще об одной нужде. Почти все, хоть ненадолго, испытали ее в серьезных чувствах юности; у очень немногих она горит до самой смерти.