Роман о двух мирах

Оно было олицетворением Жизни – не той, которую знаем мы, краткую и полную тревог, а Вечной Жизни и Торжества Любви. Все чаще и чаще оказывалась я перед этим шедевром гения Челлини, разглядывая его не только с восхищением, но и с чувством истинного отдохновения. Однажды, сидя в своем любимом креслице напротив картины, я вдруг очнулась от грез, повернулась к художнику ? в этот момент он показывал свои акварельные зарисовки миссис Эверард ? и спросила:

– Вы сами придумали лицо Ангела Жизни, синьор Челлини, или вам кто-то позировал?

Он посмотрел на меня и улыбнулся.

– У этого относительно неплохого портрета и правда есть оригинал.

– Я полагаю, это женщина? Должно быть, она очень красива!

– У настоящей красоты нет пола, – ответил он и погрузился в молчание. Выражение его лица стало рассеянным и мечтательным, он передал свои работы миссис Эверард с таким видом, что стало ясно: его мысли сейчас совсем не о рисовании.

– А Ангела Смерти вы тоже рисовали с натуры? – продолжила я расспросы.

В этот раз на его лице отразилось облегчение, даже радость.

– Вообще-то нет, – ответил он с готовностью, – это полностью плод моего собственного воображения.

Я хотела было сделать ему комплимент относительно грандиозности и мощи его поэтического воображения, когда Челлини остановил меня легким жестом руки.

– Если картина вам и правда нравится, – сказал он, – умоляю: не произносите этого. Если это истинное произведение искусства, пусть оно говорит с вами только как искусство, и избавьте бедного мастера, создавшего ее, от позора признания в том, что картина не выше человеческой похвалы.

Речь его была страстной, темные глаза сверкали. Эми (миссис Эверард) посмотрела на него с любопытством.

– Вот это да! – воскликнула она, заливисто смеясь. – А вы настоящий чудак, синьор! Словно длинноволосый пророк! В жизни не встречала художников, что не выносят похвалы: обычно я диву даюсь от того, сколько подобной опьяняющей сладости они могут поглотить зараз и не пошатнуться.

Она шутливо сделала реверанс, Челлини отвесил ей радостный поклон и, повернувшись ко мне, сказал:

– Я хочу попросить вас об услуге, мадемуазель. Не могли бы вы позировать мне для портрета?

– Позировать для портрета? – изумленно воскликнула я.