Слишком поздно

Как-то я читал, что разница между экстравертом и интровертом не в том, как ты ведешь себя в большой компании, а в том, дает ли эта компания тебе сил или, напротив, забирает их у тебя. Внешне интроверт может сойти за экстраверта и наоборот, все сводится к тому, в тягость ли тебе общение.

Я совершенно точно интроверт: люди отнимают у меня силы. Для подзарядки мне нужна тишина.

– Пива принести? – спрашиваю Далтона. Он мотает головой, и тогда я встаю и направляюсь в дом, на кухню. Не за пивом, хочу тишины. Просто в башке не укладывается, как Слоун живет в таком окружении день за днем и еще умудряется что-то делать.

На кухне первым делом замечаю новое послание на маркерной доске. Подхожу ближе и вчитываюсь:

Он разжал кулаки и выронил ее тревоги, не в силах удержать. Тогда она подобрала их и смахнула, как пыль. Теперь они в ее руках.

Я несколько раз перечитываю послание, но тут наверху громко хлопает дверь спальни. Едва успеваю отойти от холодильника, как из-за угла выходит Слоун. При виде меня она резко останавливается и спешит стереть с лица слезы.

Мы стоим молча, в двух шагах друг от друга. Глаза у нее широко раскрыты, и она бурно дышит.

Проходят три секунды.

Пять секунд.

Десять.

Наконец я теряю счет времени и забываю, сколько мы смотрим друг на друга, не зная, как поступить с невидимой нитью, что связывает нас, не дает разойтись, сводит с силой, которую не побороть одной только волей.

Слоун шмыгает носом и, уперев руки в бока, опускает взгляд.

– Ненавижу его, Картер, – шепотом произносит она.

В ее голосе боль, а значит, что-то случилось. Я смотрю вверх, туда, где их спальня, гадаю, что же могло произойти. Опускаю взгляд и вижу, что Слоун смотрит на меня.

– Он в отрубе. Снова ширнулся.

Мне совестно оттого, что я испытываю облегчение.

– Снова, говоришь?

Слоун приближается и, опершись спиной о стойку, скрещивает на груди руки. Смахивает еще слезинку.

– Он становится… – Не договорив, она делает вдох.

– Он становится мнительным, – продолжает Слоун. – Боится, что его повяжут, психует. А потом он ширяется, и тогда… всем достается.

Я разрываюсь: одна половина меня хочет ее утешить, другая – эгоистично дальше тянуть из нее сведения.

– Всем?

Слоун кивает.

– Мне, Джону, парням, которые пашут на Эйсу. – Она кивает в мою сторону. – И тебе.

В последних ее словах слышна капелька горечи.