Собрание произведений. Т. II. Проза

– Змей, змей, – закивал головой и я.

– Змей так змей, – вдруг решил Тит Вятич голосом, в котором звучало подобие надежды. – А откуда, собственно, ты взял эту идею со змеем? Тоже из какой-нибудь пирамиды?

– Верно, из пирамиды, – прозвенело в ответ.

– Так, может, это несерьезно, если из пирамиды?

– Нет, увы, это серьезно. Там нарисован длинный мерзкий Змей с ногами. Такой синий…

– Так ты, Константин, зря на нас этого змея вешаешь. Это тот змей – противочеловеческий, а мы не человека хороним. Сам же только что доказывал.

– Почему вы уверены, что Змей в пирамиде направлен именно против человечества? —спросил архитектор, немного оживляясь.

– По той очевидности, что умерший фараон терялся в посмертном змее. Как наш саратовский.

– Вы ничего не поняли, – возразил Холмский разочарованно. – Фараон – это менее всего человек. Реальность народного бытия в Египте, точно так же, как и в Саратове, концентрировалась, конечно, вокруг фараона, но он оттого человеком не становился. Он только воплощал физическую подвижность своих подданных, которая собиралась после его смерти в том самом мерзком Змее.

Он являл видимому миру тайное лицо пресмыкающегося. Он был Личный Представитель Змея на поверхности земли, а вовсе не человеком. Его смерть вызывала Змея к жизни, что и мы теперь изображаем нашим погребальным шествием. Вот что я говорю. Потому я и полагаю, что за смертью Романа Владимировича последует небывало огромное строительство, и мне как архитектору работы будет предостаточно. Но как грустно чувствовать себя в составе похоронной змеи!

Слезы едва ли не показались на глазах Константина Холмского.

– Змеи хранят в голове драгоценные камни, – процитировал Аполлон некий индийский источник.

Пятнадцать лет за ним хожу я,

Но все не падают они, —

поддержал его Ведекин на этот раз из неприличной басни того же народа.

Но мне жаль было бросать Холмского одного в Нирване:

– Вы говорите, что после смерти Главы Народа тело народа…

– Народиила… – пробормотал Местный Переселенец.

– …тело народа, повинуясь формообразующей идее, строилось в изображение туловища рептилии. Но я-то сам думаю, что Ваша версия ошибочна.

– Какая именно? – спросил Холмский.

– Ну та, что народ хоронит правителя.

– Что же тут неверного?

– Неверен сам факт.

– Какой факт, – механически и без вопросительной интонации сказал архитектор.

– Это факт, не имеющий места. Здесь не народ. Он, строго говоря, никого не хоронит.