Стеклянное лицо

Расстроившись или испугавшись, они сразу же понимают, как гримасничать и кричать. Дети Каверны так не умеют, и никто не знает почему. Они торжественно смотрят в лица матерей, но не подражают их выражениям. В их чертах нет ничего неправильного, но какое-то звено в их душах отсутствует. Им приходится заучивать эмоции одну за другой, медленно и мучительно, иначе их лица останутся пустыми.

Эти тщательно изучаемые выражения зовутся Лицами. Дети в самых дешевых яслях учат всего несколько, подходящих для их положения, да и зачем им больше? Более состоятельные семьи отправляют детей в детские сады получше, где их учат двум-трем сотням Лиц.

Большинство обитателей Каверны всю жизнь пользуются только теми Лицами, которые усвоили в раннем детстве, но богатая элита иногда нанимает создателей Лиц, специалистов по выражениям, и учится у них. В модных кругах новое красивое или любопытное Лицо может вызвать больше волнения, чем нитка черного жемчуга или элегантная шляпа.

Для Неверфелл это была первая возможность увидеть создателя Лиц, и ее сердце нетерпеливо стучало в груди, когда она бегом возвращалась к хозяину.

– Можно я открою дверь? – спросила она, опасаясь, что перегнула палку.

Мастер-сыродел Грандибль рьяно следил, чтобы ключи от входной двери были вне досягаемости ловких рук Неверфелл, и доставал их, только когда посетитель был на пороге. Тогда он молча бросал ей огромное кольцо, и она торопилась к двери, ощущая в пальцах холод и тяжесть металла.

– Впусти ее, только если она одна, и принюхайся, прежде чем открыть дверь! – рявкнул Грандибль из глубины коридора. Мастер-сыродел любое вторжение воспринимал как потенциальное нападение, даже если это были простые разносчики.

Неловкими от волнения пальцами Неверфелл вытащила вощеные тряпочки, затыкавшие замки. Они были нужны, чтобы ничто не просочилось внутрь: ни ядовитый газ, ни слеполозы – крошечные слепые змейки, умеющие проникать даже сквозь трещины в скале и обладающие сверхъестественным нюхом на съестное.

Она отперла семь замков, отодвинула тридцать четыре или тридцать пять засовов, потом послушно замерла и встала на цыпочки, заглядывая в дверной глазок.

В маленьком коридоре стояла одна-единственная женщина. У нее была настолько тонкая талия, что казалось, она вот-вот переломится. На ней было темно-зеленое платье с расшитым серебряными бусинами корсажем и высоким кружевным воротником.