Акамедия

Лукичев растерялся, интересы входили в явное противоречие с достоинством, потому как пожать эту руку было несомненно в интересах, но явно ниже его достоинства. Так уж устроена служба на флоте – как зад подтереть, распишут все до мелочей, а если что посерьезней – решай, командир, сам, но сам за это и ответишь.

Командир резко выдохнул, как будто собирался дорболызнуть стакан шила, и пожал протянутую руку. Обстановка разрядилась.

Лукичев проводил эфиопа и посольских в свою каюту, по пути отдав распоряжение:

– Старпом, начинай выгрузку, не забудь инструктаж по технике безопасности с экспедицией.

В каюте ожидал накрытый стол с запотевшей бутылкой «Столичной» и разными деликатесами, приобретенными в валютном магазине на представительские.

Началось застолье, посольские сыпали тостами и пили не по-детски, видимо, их этому специально обучали. Командир кайфа от происходящего не получал, ему было жаль тратить представительские на местного начальника. Был он какой-то ненастоящий, что ли, ну какой из эфиопа адмирал?

Марша от посольских не отставал – пил и потел, неприятное это было зрелище – потный негр, большую антипатию у Лукичева мог вызвать только какающий ежик.

Посиделки закончились одновременно с выгрузкой, адмирала с почетом проводили, а посольским, как водится, завернули с собой черного хлеба и селедки, именно так проявлялась у них тоска по Родине.

Лукичев сошел на берег, после долгого общения с чужеродными телами чувствовал он себя разбитым и больше походил не на бравого командира, а на неубранную койку.

Рядом сухогруз под либерийским флагом набивал трюма кофе и арахисом. Командир обернулся: экспедиция съехала, палубы опустели, и судно приобрело привычные очертания. Натруженной веной пульсировал шланг – механики принимали воду. Это первая забота на заходе в порт, Лукичев уважительно называл это «принять свежий вассер».

Проходную порта охраняли вооруженные до зубов кубинцы, советских они не досматривали, а местные боялись их до жути.

Командир вышел в город: на улице мусор, освещение никакое, тело обволакивал липкий зной, как-то все разом сложилось, и первое впечатление было испорчено. На площади возвышался памятник свергнутому императору, стыдливо прикрытый рогожей, и это как нельзя точно передавало состояние эфиопского общества. Лукичев присмотрелся: на коне восседал Пушкин, точнее, если б он дожил до старости, то выглядел бы именно так.