Терпение дьявола

В соседнюю комнату уже подоспели пожарные, и Гильем наблюдал, как они раздумывают, с чего начать очистку помещения от гниющей горы. В конце концов они принялись кое-как вытаскивать тушки и по одной закидывать в большие мешки для строительного мусора. Зловоние стояло страшное, невыносимое, не помогали даже белые респираторы.

Гильем оказывал им исключительно словесную поддержку.

– О, тут даже кролики есть, – скорбно комментировал он. – Почти все без головы! Головы свалены в кучу отдельно! У них нет глаз!

Хочешь, покажу, где глаза? – мысленно предложила ему Людивина, застряв между шкафом и огромным холстом в раме, который был разрезан тремя взмахами ножа.

На картине парусный корабль боролся за жизнь в разбушевавшемся море. Прямо как я, иронично подумала девушка и разозлилась на себя за пессимизм.

Еще минут двадцать она обшаривала полки и наконец сдалась. Ничего полезного здесь не было. В другом конце комнаты Сеньон, доктор Леманн и двое жандармов в форме принялись укладывать труп в мешок.

Осмотр in situ[14 - Здесь: места преступления (лат.).] был почти завершен.

Людивина извивалась, изгибалась, изворачивалась и выкручивалась, чтобы добраться до конца лабиринта из мебели и вещей, и оказалась в тупике. Но от мысли, что придется возвращаться тем же манером и проходить мимо желто-зеленых глаз, ей стало тошно. Она опустилась на колени, морщась от боли в плече, и принялась высматривать проход под столиками, накрытыми засаленными скатертями. Надо бы в медпункт заглянуть – рука слишком сильно болит… Но она себя знала: конечно же, никуда не пойдет.

В тот угол комнаты, где она сидела, свет почти не попадал – прожекторы были направлены на исповедальню. Людивина зажала фонарик зубами и полезла вперед, постанывая. Протиснулась между банкеткой и свалкой пустых ящиков из-под шампанского, затем на четвереньках поползла под столами и сервантами, глотая пыль. Когда стало совсем невмоготу, села на пол, высморкалась и позволила себе отдышаться. На мгновение в этом лесу из ножек столов, под сенью листвы из грязных скатертей, она почувствовала себя маленькой девочкой.

Если меня тут сейчас увидят, будут до конца месяца стебаться! Она была рядом с участком стены, тоже покрытым безумными письменами. Красными. Чернила еще не остыли, когда автор их наносил. Это было омерзительно. Человек, сделавший это, вызывал отвращение.

В круг света от фонарика попали французские слова. Оказывается, не весь текст был на латыни.