Убийство как одно из изящных искусств

Проведя так около часа, они вышли из бассейна – обсушились, оделись и сели в ожидании ужина; в намерения их входило подкрепиться подобно Deipnosophistae[72 - Deipnosophistae – философы, выдающие за истину хитрую уловку, логически неправильное рассуждение. Здесь: аллюзия на книгу с тем же названием – см. примеч. 14 к части II «Исповеди англичанина, любителя опиума».] и заняться не столько обильной выпивкой, сколько беседой. Но их невинные замыслы нарушил шум ссоры, затеянной незадолго перед тем малоотесанными обитателями дома.

Мистер Гоббс казался сильно встревоженным, хотя собеседники и стояли поодаль. А почему он был так встревожен, джентльмены? Вы скажете, разумеется, что из кроткой и бескорыстной любви к покою, приличествующей старому человеку, да еще к тому же философу. Слушайте дальше: «Он не сразу овладел собой – и, понизив голос, озабоченно пересказал историю о том, как Секст Росций[73 - Секст Росций – римлянин, который был обвинен в убийстве своего отца в 80 г. до н. э., во времена консульства Суллы, но был оправдан благодаря речи Цицерона, дошедшей до нас. ] был убит после ужина близ Палатинских купален[74 - Палатинские купальни – купальни, построенные на одном из семи холмов, на которых был построен Древний Рим, находились посреди остальных шести холмов. На этом холме строили позднее дворцы цезарей.]. Таково обобщение, заключенное в замечании Цицерона об Эпикуре Атеисте[75 - Эпикур Атеист (341–270 гг. до н. э.) – древнегреческий философ-материалист. Основал в Афинах в 306 г. до н. э. философскую школу под названием «Сад Эпикура». Целью философии согласно Эпикуру было обеспечение безмятежности духа. Источник знания он видел в чувственном восприятии. Сам человек, как считает Эпикур (и душа, и тело), состоит из атомов. Умирая, он исчезает полностью. Это утверждение приводит Эпикура к отрицанию божественного происхождения Вселенной.], который, по его словам, как никто другой страшился того, что презирал – смерти и богов». Только потому, что близился час ужина, а по соседству с ним находилась купальня, мистер Гоббс примерял к себе участь Секста Росция. Его, видите ли, должны убить так, как был убит Секст Росций. Кто еще нашел бы в этом хоть какую-то логику, кроме человека, которому постоянно мерещился убийца? Перед нами Левиафан, страшащийся не клинков английских роялистов, но «перепуганный до неприличия» сварой в пивной между честными дербиширскими олухами, которые сами до смерти перепугались бы от одного его вида – долговязого чучела минувшего века.