Счастливый Цезарь

 – Может, у вашей жизни цель вообще Господа упразднить, а заодно и человека извести? – стали они на Андрея Петровича наседать, однако тот не сплоховал.

– Если человеком считать только таких, у кого договор с их Всевышним, – усмехнулся он, – я против. Потому что какая цель у жизни вообще – я не знаю. А вот в частности знаю одно – не задумана наша жизнь так, чтобы в ней только договорные личности хорошо себя чувствовали. Нет такой цели в нашем существовании. Наша земля – не обетованная. И это не ко мне вопрос, это к вышестоящим.

Я – величина малая.

– Оно и видно, – ему в ответ. – Ничего! Доберемся и до Вышестоящих!

– Пожалуйста, – приглашает их Андрей Петрович и бумаги назад им в руки вкладывает. – Идите! Дорожка прямая, натоптанная…

– Хитер ты Чиновник, – так грубо ему в ответ “тычут”. – Эта дорожка нам известная, а снова к тебе возвращаться – неохота. Мы лучше по целине, по нехоженой тропе двинемся – авось дойдем!

– Не советую вам это делать, – говорит им Андрей Петрович.

– А ты не пугай нас! – они в ответ и пошли прямиком.

Зеркало эпохи

Посмотрел им вслед Андрей Петрович и пошел обедать. Дорогу он запер на засов. После обеда отправился в Место Общественного Пользования. Люди вокруг него разные ходили, все из того же учреждения. Он теперь уже приспособился и на ихнее уродство внимание старался не обращать. Здоровался, как положено, шутил. Потом подошел к Зеркалу, чтобы поправить свою внешность и оглядеть перед тем, как снова заступать на службу – и глазам своим не поверил.

Прежний благообразный Андрей Петрович глядел на него из стекла и даже слегка улыбался. Тут повел он глазами, отыскивая в стекле других, которые рядом с ним, и увидел, что и в них исчезает, пропадает в этом зеркале уродство.

Вот тут-то он и вспомнил, что у него дома зеркало старинной работы, жена по случаю купила, из совсем другой эпохи.

“Вот оно что!” – даже присвистнул мысленно Андрей Петрович, вмиг сообразив все обстоятельства. – Значит, иной бы себя и увидел, как следует, а не в чем отразиться.

В зеркальце Эпохи своего уродства не видно! А кто со стороны заметит и скажет – не поверит, по злобе обложили, подумает… Как же тебе повезло, что ты в иной Эпохе Зерцале себя узрел! Почему тогда жена себя не видит в истинном свете? – спросил он себя и тут же сообразил, что прежде надо, наверно, собою стать: она, может, и видит, да самой себе не признается…

“Погоди, Андрей Петрович, – сказал он, во все это время как прикованный к Зеркалу.