Потому что могли

– Что, значит, давно?

– Прошло столько времени…

– Всего какие-то сутки.

– Ты чего? С дуба рухнул? Тринадцать лет минуло, как ты исчез на свалке!

– Ничего не понимаю. Ты меня разыгрываешь?

– Конечно. В ожидании суда, чем мне еще заняться, – обиженно произнесла она.

– Прости. Я плохо соображаю.

– Это видно, – произнесла Алька, улыбнувшись. – Интересно, чем они тебя накачали? Видел бы ты себя со стороны.

Она почти не изменилась, лишь горькие морщинки залегли в уголках рта и глаз. А глаза те же: живые, добрые.

Знакомый овал лица. Прическа, правда, другая: волосы были коротко острижены и торчали ежиком.

«Твою мать, – подумал Данька, внимательнее разглядев ее, – действительно прошло несколько лет».

– Алька, только сейчас я понял, как скучал. По тебе, по знакомым. Ведь у меня нет дома, кроме Серышевска. Расскажи мне все. Кстати, как Микки?

Она опустила глаза.

– Что с ним? Он умер? Его подключили к тому медицинскому оборудованию, что я видел в квартирах? Или…

– Нет.

Микки теперь Наставник. Пока есть время, я все расскажу, что случилось за эти тринадцать лет.

Рапорт

Микки поймал себя на мысли, что произошедшее в каморке бригадира мусорщиков отдает нарочитостью и театральностью, причем театральностью самой низкой пробы. Пошлость и примитивность, желание придать значимости, но неумение сделать это. Словно хозяин кафе, загнанный в рамки клишированных представлений, решил угостить завсегдатаев чем-то особенным, а на выходе – низкопробное питье и дешевая закуска.

И ты невольно пьешь и ешь. Делаешь глоток, и обжигающий напиток оставляет неприятный привкус. Этот мат, эти возгласы: «Да если бы я знал!», «Да я бы никогда!» Даже фигура Наставника, всплывшая в разговоре с мусорщиком, подобно злому гению, теперь нелепой тенью болталась в мыслях, как огородное чучело на ветру. Наставник, кажется, скукожился, потерял цвет и объем, превратился в амебу. Та же искусственность. Нельзя главу комитета воспринимать всерьез. Елочная мишура осыпалась, обнажив пустышку.

Палыч вначале выглядел удрученным и растерянным, затем переменился. Морщины горечи и неудовольствия куда-то делись, взгляд отрешен, словно не его отчитывают. И в конце тирады мусорщика, вроде, заиграла улыбка на устах. Микки захотел одернуть его: нельзя же так явно выказывать презрение, но мусорщик не заметил.

Наконец, когда они покинули ангар, старший дозорный произнес:

– Да ты, Микки, не думай. Не стоит. Все обойдется.