Бандит-3. Академия

А еще – живот болел так, что аж терпежа никакого не было! Говорила папке – а он, мол, пошла служить, так служи! А не придумывай повод сидеть дома! Ну, так вот – этот самый Син, увидел прыщ у меня на лице, как схватит меня за руку, как сожмет! Знаешь, какой он сильный, и рука у него… прямо как обжигает! Да, как огненная!

– Ближе к делу! – фыркнула Фелна, задирая короткую ночнушку и почесывая упругую ягодицу под узкими трусиками – Чего так возбудилась? Влюбилась в этого недотепу, что ли? Так зря! Завтра ему Грендель голову оторвет!

– Дура ты, Фе! Еще кто кому оторвет! Я подслушивала, когда комиссия сидела, так вот, он…

Хельга спохватилась, прикрыла рот ладонью, потом снова разулыбалась:

– Так вот он взял, и убрал у меня прыщ! И следа не осталось! И на груди был прыщ – тоже не осталось следа! И вот тут чесалось (она повернулась и забавно отлячила круглый задик) – и теперь там ничего не осталось! Представляешь?!

– Вот как? – Фелна медленно подошла к висящему на стене дорогому зеркалу в золоченой оправе, медленно стянула с себя ночнушку, оставшись почти совсем обнаженной, и стала смотреть на свое отражение, поворачиваясь, морщась, как на нечто неприятное, гадкое.

Вообще-то фигура у нее была замечательная. Стройные, длинные ноги, небольшая, но крепкая и ровная, очень красивая грудь, аккуратная попка без малейших признаков целлюлита. Тонкая талия, плоский живот – Фелна очень много времени уделяла занятиям физическими упражнениями, единоборствам.

Все хорошо, вот только одно «но». Тело ее покрывали красные гнойники – одиночные, и россыпью. И как бы она не боролась с ними – прыщи появлялись снова и снова. С детства мучается, и каждый месяц эта проблема обостряется. На борьбу с прыщами уходят деньги, и немалые – лекари берут за свои услуги очень дорого.

Еще – на лечение тратится свободное время, но самое главное – это чувство собственной неполноценности.

Хорошо, что папаня очень влиятельный человек, и Фелну опасаются травить. Иначе жизнь в Академии ей показалась бы совершеннейшим адом. Да и сейчас она не больно-то рада эдакому своему существованию. Она точно знала – за глаза ее зовут «Красномордой».