За секунду до сумерек

За секунду до сумерек

Евгений Штауфенберг

Разум человека и до сих пор не объясненная штука, хотя человек отправляет космические корабли в окружающее землю пространство, лечит болезни, порой рассматривая вирусы и бактерии под электронным микроскопом. И способен расколоть планету ядерным арсеналом одной лишь страны. Мы повелители природы, но так ли это на самом деле?! Не окажется ли это обыкновенным сном. И как быть, если ты живешь в поселке? В нашем, вроде, обычном мире. В котором ничего и никогда не происходит.

Скучно и потихонечку. И понимаешь вдруг, что все не так просто. И мир не тот, каким сперва кажется читателю. И ты и все кого ты знаешь – щепки в той тихой катастрофе, что идет так давно, что уже даже просто не замечается. Содержит нецензурную брань.

Кто это сказал, что если из истории вынуть всего лишь несколько десятков… ну, пусть несколько сотен человек, то мы бы в два счета оказались в каменном веке. Ну, пусть несколько тысяч…

(Гадкие лебеди)

(Шутка в телепрограмме: Нострадамус, умеющий путешествовать во времени, убеждает Хана Мамая не идти на Русь.

)

Мамай:

-… Зато обо мне узнает весь мир.

Нострадамус:

– О тебе узнает шестой класс, и то, только отличники.

Приидут дни последних запустении. Земные силы оскудеют вдруг; Уйдут остатки жалких поколений К теплу и солнцу, на далекий Юг. А наши башни, города, твердыни…

(Валерий Брюсов)

Деревня. Серый вечер.

Несмотря на то, что утро было холодным, вечером стало жарко и душно.

Сквозь щель неплотно задернутой на входе занавески, которую было лень закрыть, ветер нес в лицо пыль вместе с лучами заката, едва освещавшими жилье. Лучи ложились на серый пепел серого очага, на груду высушенных скотских лепешек с сухими ломаными корягами, бросавшими длинные уродливые тени на серую стену, скользили по закопченным лохмотьям паутины у потолка, не просвечивая, а только касаясь ее серой поверхности, отчего казалось, что с потолка свисает большой кусок непрозрачной ткани.

Чий сидел напротив входа, держа в руках котелок, тот был чуть поблескивающим, из-за нагара масляно-чернильным, ел из него кашу. Он был один, мать ушла в обед. Еда была уже сухая, невкусная, он глядел на раскаленные точки угольков в золе очага, утирая подбородок грязным мешковатым рукавом.

На душе было мерзко и не то что бы скучно, а как-то уже все равно, что ли, и тоскливо, казалось, весь мир сейчас такой – в оттенках черного, где светлей, где темней.