Генералы шального азарта

Вот бы и ей стать такой же богатой и красивой! На её сиятельстве Людмиле Валериановне Головиной было надето столь красивое и необычное платье, какого Капа еще ни на ком не видела: пышное, с тонким кружевом и бисерными вышивками, оно состояло из трех разных тканей, атласа, бархата и кисеи. Задний подол платья, причудливо драпированный, переходил в шлейф, который плавно скользил за графиней, медленно спускающейся по ступеням. Под цвет платья были туфли из сатен-тюрка с шелковым бантом, ну, до того нарядные, что Капа долго не могла отвести от них глаз.

И пахло от графини так, словно столовая была сплошь заставлена розами.

А какая у нее была свита! Молодые люди во фраках, готовые тотчас исполнить любую ее прихоть; слуги гренадерского росту и лакеи в вызолоченных ливреях, которых можно было принять за камергеров или гофмаршалов двора кого-либо из их высочеств.

Графиня же была мила и проста в обращении. Она учтиво кивнула повару, принесшему ей ужин из восьми блюд; вежливо поблагодарила Герасима Пантелеевича и одарила ласковым взглядом Капу, во все глаза смотревшую на нее.

Знатная постоялица уехала утром, в десятом часу, и Капитолине удалось увидеть лишь задок кареты, починенной мастером Карлом Лурье.

Образ графини еще долго хранился в памяти Капы. Девочкой она была исполнительной и послушной, но, как говорят, себе на уме. Именно про таких сказывают в народе: «в тихом омуте черти водятся». В ее хорошенькую головку заглянуть никто не мог.

А если бы это кому-нибудь удалось и он сумел бы прочесть мысли Капы, то удивленно вскинул бы брови, призадумался и стал бы смотреть на малоразговорчивую девочку совершенно иными глазами, а может быть, даже и с опаской – а все оттого, что роились в её пригожей головке размышления далеко не безобидные. А ее решение сделаться такой же, как та графиня Головина, было столь же непоколебимо и твердо, насколько недвижим и крепок был огромный гранитный валун, вросший в землю подле самых ворот в постоялый двор и стоявший здесь, по всей видимости, с начала сотворения мира.

* * *

Четырнадцать лет… Много это или мало?

Наверное, мало, чтобы вступать во взрослую жизнь в одиночестве, без житейского опыта и маяков над ее бездонными глубинами, способными поглотить любого человека, пусть и семи пядей во лбу. Без провожатого, который был бы рядом и успел схватить за руку, когда нога уже занесена, чтобы ступить в пропасть.