Царское дело

 – Так вот, заявляю вам, что к этому и прочим убийствам я не имею и никогда не имел никакого отношения…

– Тогда вам не составит труда ответить на мои вопросы, – как можно благостнее резюмировал реплику Гаврилова Воловцов. – Итак: как вы провели день пятнадцатое декабря прошлого года?

– А вы разве не ознакомились с протоколом моего допроса? – спросил Иван, скрипнув табуретом. – Там же все подробненько так расписано!

– Ознакомился, – ответил Воловцов. – Но допрос этот снимал не я, и потом, бумага – далеко не живой человек, мне хотелось бы самолично все услышать от вас.

– Ну, а мне к протоколу добавить нечего… – буркнул Гаврилов.

– Это мы еще поглядим, – заметил Иван Федорович и вдруг резко спросил: – Кто может подтвердить, что в половине девятого вечера, плюс-минус четверть часа, вы находились дома?

– Я уже вам сказал, что добавить к протоколу мне нечего…

– А я еще раз спрашиваю, – Иван Федорович начинал уже злиться.

 – Кто может подтвердить?

– Груня может подтвердить! – почти выкрикнул Иван.

– Эта ваша работница?

– Да!

– Вы сожительствуете с нею? – поднял на допрашиваемого взор Иван Федорович.

– Что?!

– Я спрашиваю, вы сожительствуете с нею? – Воловцов свел брови к переносице, напустив на себя (как ему самому казалось) непримиримую строгость.

– Нет, – ответил Иван. И… соврал. Груня уже не была девственницей. С той самой поры, как Иван вернулся из арестантского отделения.

Он не был наполнен радостью освобождения, что обычно происходит с сидельцами, отбывшими немалый срок в заключении. Не вздыхал полной грудью воздух свободы. Не бросился в загул с приятелями, вином и девками, чтобы хоть немного компенсировать потерянное время и удовольствия. Ничего такого не было и в помине! Иван вернулся из арестантских рот злой. С ненавистью, кипящей у него внутри, как строительный вар в чугунном котле.

Что он сделал, выйдя на свободу?

Пришел домой.

Поел сваренную по случаю его возвращения куриную лапшу.

Выпил стопку водки, поднесенную Груней. И молча завалил ее тут же, в столовой, на некрашеный дощатый пол. Все остальное он тоже проделывал молча, изредка скрипя зубами. Молчала и Груня, тараща на него глаза с белесыми ресницами.

Имел он ее жестко, без ласки, по-звериному. Как бы мстя в ее лице всем женщинам мира, от коих мужикам все беды.