Последний жрец

За столетия крепость разрослась сначала до городка, а потом уже стала столицей баронства после того, как правнук Барона Трейла, который и заложил изначальный форт, перебрался в него на постоянное место жительства вместе с семьей. Конечно, родовое гнездо до сих пор использовалось семьей Тибботов, но появлялись они там только летом, используя его в качестве дачи и охотничьего поместья.

Трейл давно выплеснулся за пределы крепостных стен, и сейчас перед моими глазами раскинулось огромное для этого мира поселение, которое плотным кольцом сжимало обнесенный высокой каменной стеной внутренний город.

Дальше же, в самом сердце Трейла, виднелся и изначально установленный на наивысшей точке местности форт, который стал теперь баронским замком.

Уже на подступах к городу мы тепло попрощались с купцами-металлургами и пошли своей дорогой. Здраво рассудив, что цены внутреннего города ой, как кусаются, мы стали искать подходящий нам постоялый двор где-нибудь в нижней части Трейла. Надо было где-то перекантоваться несколько дней.

Илий перед нашим отъездом побегал по знакомым мужикам, с которыми временами потягивал пиво и даже сходил в пару окрестных деревень, спрашивал, есть ли у кого знакомые или родня в Трейле, которые могли бы пустить нас на постой. Старику удалось зацепить несколько перспективных имен с адресами. Ну как адресами, со сбивчивыми объяснениями, где ходить и у кого спрашивать, чтобы найти.

Очевидно, что найти всех этих людей, объяснить кто мы такие и выбрать лучший вариант для съема жилья, если его нам вообще сдадут — задача не одной минуты.

Так что сейчас мы искали постоялый двор или трактир с гостиницей для ночлега.

Уже наученный горьким опытом, заходя в очередное заведение, я оставил Лу ждать на улице, справедливо заметив, что такая прекрасная девица повышает расценки одним своим видом вдвое.

За «прекрасную девицу» я получил свою дозу кислородного голодания и, кое-как откашлявшись, пошел внутрь. Предварительно мы с Илием приняли вид потрепанный и глубоко несчастный, дабы показать, что наш максимум — грань платежеспособности.

Все трактиры и постоялые дворы были примерно на одно лицо. Нас опять встретил мрачный зал, по углам которого коптили масляные светильники, а в косой люстре под потолком торчало несколько огарков толстых свеч. Затоптанный пол, покосившиеся табуреты и старые лавки у таких же невзрачных и видавших виды столов.

Встретил нас, к удивлению, не трактирщик, а дородная женщина неопределенного возраста в грязном, засаленном фартуке.