Леона. На рубеже иных миров

И громко позвал: — Эй! Как там тебя…

Мужик замялся и уже чуть тише спросил у своих: — Как ее звать-то?

— Леоной! — подсказал Кирьян.

— Эй, Леонка! Айда купаться!

— А она наоборот — боится, что порты сымет, и мы увидаем, что она не девка, а парень! — заржал кто-то другой. — Уж больно у ней взгляд не ласковый.

— Да на тебя, Мирош, ни одна ласково не глядит! — ответил ему еще один. — У тебя, что лицо, что гузно — одна беда!

Мужики снова заржали.

Леона сникла — нет, она точно не пойдет с ними в воду.

Когда обоз только-только завернул к реке на полуденную стоянку, она еще надеялась окунуться, с предвкушением ловя лицом влажный ветерок. Но укромного места поблизости, к ее несчастью, не нашлось. Она думала, правда, отойти подальше и сыскать закуток, где могла бы средь высокой травы спокойно искупаться. Но Бальжин по утру просил ее далеко не отходить и не отделяться от обоза. И она не стала волновать доброго оружейника.

Остальные же, едва расседлали коней и разложили под горячим солнцем мокрые потники, да разошлись по окрестностям дозорные — быстро скинули пропотевшую одежу и шумной гурьбой направились купаться.

Девушка сама отвернулась от реки, как увидела, к чему идет дело. Нет, ей, конечно, как ученице знахарки, не пристало стыдиться чужой наготы и смущенно отводить глаза. Скольких она обмывала в горячке, за сколькими убирала ночной горшок, меняла перепачканные простыни? И мазями не раз приходилось натирать людей. Не стеснялась ведь она их наготы.

Да только ж то хворые были, бо́лезные, и не срамно это было. А тут — другое дело...

Да и одно — на других смотреть, а другое — себя показывать.

Ничего, потерпит… Все равно самое горячее солнце они тут, в тени, переждут, а там уже не так палить станет. А как на ночную стоянку встанут, — сходит, наберет в котелок ключевой воды, отойдет с Флоксом подальше да в лесу обмоется.

— Ох, хор-рошо-о, — протянул Кирьян. — Шла бы все ж, искупалась…

— Не пойду я с мужиками, — спокойно ответила девушка, глядя, как взлетает дымчатая грива Флокса, отвлекшегося от привязи и силящегося теперь отогнать от глаз мошкару.

«Может, попытаться сделать ему амулет от гнуса? Умучается ведь. Дома хоть дегтем можно было намазать или отваром пижмы с полынью полить. Да только хватает этого ненадолго… А с собой тот же отвар далеко по лету не увезешь — пропадет, а травы столько в путь не напасёшься... Хотя такое, наверно, сделать-то и не можно вовсе.