Леона. На рубеже иных миров

Она бережно взяла ее в руки, мягко погладила по сшитому из цветастых обрезков платью, перебрала меж пальцев серые волосы из тонких ниток… Она улыбалась, рассматривая неумело пришитые глазки-пуговки, и с веселой усмешкой вспоминала, как старалась, делая ее, и как сильно потом радовалась и гордилась собой.

Теплой волной разлились в груди эти светлые воспоминания… Она вдруг печально хмыкнула: вот и все, что осталось от ее детства — старая кукла и девчачье очелье. Леона убрала куклу обратно, бережно положив рядом с повязкой, и опустила крышку сундука.

Закончив сборы сумок, она надела удобную кожаную куртку, повесила на пояс ножны с маминым кинжалом, разложила по карманам яры и достала из шкафа тул[2], полный стрел, и кожаный налучь[3] с разобранным луком.

С легкой тоской Леона в последний раз оглядела опустевшую комнату. Улыбнулась. И, подхватив свою поклажу, вышла из светелки, плотно закрыв за собой дверь. И быстро спустилась в горницу.

За печкой уже хозяйничала Ружена. Она споро выкладывала из горшка дымящуюся картошку и смазывала ее золотистым сливочным маслом.

На столе уже ждала крынка козьего молока и свежий, еще горячий круглый хлеб с сетью трещинок на присыпанной мукой корочке. Рядом с печкой на полу стояло пустое блюдце из-под сметаны, у которого сыто облизывалась урчащая Маська. Домового видно не было.

— Собралась уже, значит. Ну, давай-давай, садись за стол поскорее. — Раскрасневшаяся от жара печки Ружена уже поставила на стол блюдо с блестящей от масла картошкой и посыпала его душистым укропом.

— Доброе утро, — поздоровалась Леона, — я сейчас, только сумки в хлев отнесу.

— Ну иди-иди. Лошадки сытые уже стоят, только куры не кормлены.

Девушка прошла в сени — холодные доски приятно холодили босые ступни, а утренняя свежесть бодрила после теплого дома. Она взяла холщовый мешок, стоявший тут же, надела соломенные лапти и вышла во двор. Солнце, только-только взошедшее на небосклон, еще не нагрело воздух, и вокруг было свежо и по-летнему прохладно.

Гроза давно закончилась, и теперь о ней напоминала лишь легкая витающая в воздухе влажность и напитавшаяся дождем сырая земля.

Она глубоко вздохнула полной грудью и, улыбнувшись новому дню и ожидавшим впереди приключениям, прошла в хлев. Стоявший слева от входа конь радостно всхрапнул и заржал.

— И тебе доброе утро, Флокс! — задорно поприветствовала она коня, сваливая котомки рядом с денником, и, почесав высунувшуюся к ней морду, снова вышла из хлева.