Откупное дитя

И без неё моя жизнь будет — ничего простого, но ведь может же из неё что-то получиться?

— А ведьма, — спросила я жалобно, — из меня правда выйдет?

Грач проскрипел что-то невнятное. Он лежал на пузе, широко раскинув крылья и воткнув клюв в землю, точно дохлый.

Я потянулась к нему, сгребла птичье тело в ладонь и устроила его у себя на коленях. И сказала:

— Научи меня.

— Чему? — невнятно спросил грач.

— Ведунствовать. Ведьмовать? То есть, тьфу… ну, чтобы с силами делать всякое и жить с дороги.

— Зачем?

Я объяснила, как умела.

Грач валялся у меня на коленях, вялый и поникший, и, кажется, планировал взлететь повыше, сложить крылья и разбиться. А я так одурела от этого всего, что даже не мёрзла в ночном лесу, просто забыла, как это делается.

Только зубы стучали, и все ноги в мурашках.

И грач — вот это невероятность — согласился. Той ночью над последней каплей благодати мы заключили с ним союз: он научит меня, как быть настоящей ведьмой, а я помогу ему стать человеком, если сумею.

Тогда и началось моё учение.

И, надо сказать, учителем грач оказался нетерпеливым и злобноватым. Первым делом он рассказал, какой заговор прочесть и как подуть, чтобы сделать вокруг себя тёплый кокон, — и много раз обозвал меня неотёсанной деревенщиной. Не так-то это просто: колдовать, съёжившись под широкими лапами ёлки, да ещё и когда трясутся руки!..

Я справилась в конце концов, и ночь провела сносно. А наутро отыскала шляпку от жёлудя, перелила в неё последнюю каплю благодати, закрыла сверху другой шляпкой и перемотала всё намертво.

Вода, может, и ускользнула бы, но благодать — не вода.

Кувшин я закопала под ёлкой, повторила за грачом шепоток для запутывания следов, и мы пошли с ним сквозь лес дальше.

Он рассказывал мне всякие чудесные вещи. Чудесные и страшные: про силы, что живут рядом с людьми и совсем далеко от них, про законы, про границы, про заветы Отца и всех тех, кто ему подчиняется, про меру хорошего и дурного, про наказания и про то, что вышнее отражается в земном и наоборот.

Болтал он без умолку, перескакивал с одного на другое, но почти не издевался, только ворчал понемногу.

И когда я спрашивала что-нибудь глупое, вздыхал горестно:

— Вот дура!

Но я быстро приучилась отвечать ему:

— Сам дурак!

От этого грач хорохорился и пушился, но потом объяснял заново, попонятнее.

Вечером я развела костерок с помощью того огнива, что так и не вернула на кухню скита, и пожарила на палочке грибов до отвалу.