Откупное дитя

Я попросила, чтобы… что глаз не лишний! Она сказала, тогда ногу. Но нога тоже не лишняя! И она спросила: а что лишнее? Голова или сердце? Мать или сестра? Дом или пашня? И я, и я, и я…

Толпа затихает, и во внезапной тишине слышно, как трещит огонь. И слова падают на землю камнями:

— И я сказала, что палец.

— Дрянная ведьма, — говорит мужик. — Идёте к нам, едите наш хлеб, обещаете разное, думаете, будто знаете, как нам жить и что нам нужно! Свою правду нам втюхиваете, свою мерку. Что тебе, ведьме, какой-то девчонки руки?! А ей ни семьи, ни работы.

Что тебе, ведьме, наши мёртвые? А нам ни весточки от них, ни шепотка! Одно горе от вас! Уходи отсюда и не оборачивайся!

Он выпрямляется, сверкает глазами, весь будто становится больше. Говорит не мне даже, а своим людям, и руками будто ударения ставит. И так он своими коромыслами размахивает, что ударяет рукой в колокольчик.

Он висит под крышей колодца, и я жду: зазвенит. Раскачивается, язык бьёт в стенки, но, как ни вслушиваюсь, нет ни звука.

Только дрожит воздух, и по нему — словно белые кольца, как те, которыми в ските окружили башню. Теперь я знаю, что так выглядят силы для тех, кто умеет смотреть.

«Хорошее дело Лиху, — сказала Лихо, — жить рядом с лихими людями.»

Я смотрю на колокольчик и на вышитых петухов, петухи смотрят на меня, и я как-то вдруг понимаю.

— Это вы чужаки, — громко говорю я раньше, чем Чигирь успевает меня остановить. — Пришлые. Лихие люди, что пожелали пурпура, пожгли дома и убили мастера. А теперь не отпеваете, потому что ждёте, что он с того света явится и расскажет рецепт, чтобы его всё-таки похоронили.

Потому и пришло к вам Лихо!

Мужик багровеет и сплёвывает себе под ноги. Толпа гремит, негодует, ярится.

— Ты думай, ведьма, что говоришь!

— По себе меряешь?!

— Проклятая дрянь!

И только кто-то переспрашивает:

— Лихо?..

А мужик плюёт в землю снова и показывает руками: тише, мол, тише. И говорит гулко и значимо:

— Мастер Паках был моим тестем, ведьма. Братьев он научил, а дочку — нет.

И когда мы отбились от чужаков, знающих никого не осталось. Но кое-в-чём ты права: мы ждём.

— И-извините.

— Мы не лихие, а лишние. При пурпурных полях, но без пурпура. Надцать лет ждём мастера, десяток ведунов его звали, и он приходил даже, но секрета не раскрыл.

— Наверное, он думает, это лишнее.

Мужик молчит. Девчонка хнычет у колодца и баюкает руку, а из толпы кто-то кричит:

— Пошла вон!

Но Чигирь на моём плече, я чувствую, расслабляется.