Откупное дитя

Я отхожу от чаши, чуть не сбив её неуклюжим движением. Смотрю в даль, за Бор, туда, где стоит другая крепость. Там ведун должен увидеть, что наш огонь погас, оттуда пошлют кого-нибудь, будет очень стыдно, но это ничего такого уж страшного…

Я прикладываю к глазам ладонь и щурюсь. Всё мне видится как-то странно, плоско и бесцветно. Небо волнуется, но серая дымка висит в вышине, а воздух чист, и я могу догадаться, что вон тот тёмный силуэт — это и есть крепость. Только, как ни гляжу, не могу увидеть там огня. Будто и там нет пламени тоже.

Обратно с башни я скатываюсь едва не кубарем. Первым делом нужно теперь отыскать воеводу, сказать ему, что огонь погас и наш, и соседский тоже, сказать ему про силы, спросить, что за дрянь разлита в коридоре. Потом — забрать гримуар, прочитать по нему заговор на поиск и найти Чигиря. Куда он только мог деться в такой день! Как не нужен, так круглыми сутками около меня трётся, под сортиром караулит, болтает под руку. А как случилось такое…

А если и с ним самим, с Чигирём, что стряслось? От этого внутри меня холодеет, и по ступеням я бегу всё быстрее и быстрее.

Юды с ним, с воеводой! Он человек, всё равно в ведовских делах ничего не понимает, а Чигирь знает куда больше меня! Он-то должен понять, что здесь творится, и вместе мы с ним обязательно придумаем, как теперь с этим быть.

Из низкого проёма я вылетаю пушечным ядром, но до дома добежать не успеваю. Потому что между мной и домом по колено в грязи стоит нечто.

У него четыре ноги и вытянутая длинная голова с огромными острыми рогами.

Существо совершенно чёрное, будто не шерстью покрыто, а всё целиком состоит из тьмы, и только раскосые глаза горят светлым. А пасть у него широкая, распахнутая, и хоть зубов в ней не видно, легко догадаться, что они там есть.

Тварь издаёт гулкий, утробный рык, поднимается на задние ноги, молотит воздух передними. А потом бухается всеми ногами в грязь, наставляет на меня рога, роет землю…

Сколько раз меня Чигирь за это ругал, а всё равно первое, что я делаю, когда вижу нечисть, — верещу.

Вот и сейчас я визжу так, что самой противно, а руки шарят по поясу. Но на башню я пошла сразу с постели, и в крепости я давно пригрелась, привыкла к местным порядкам, и не ношу с собой ни сумки, ни трав, ни серебряной спицы.

Тварь прёт на меня, а дверь за спиной с мерзким скрипом закрывается. Я вдруг вспоминаю отчётливо, что в моём сне тоже затворялись двери, а я бежала и бежала от какой-то нечисти, а она топотала и кричала страшным криком.