Королевская кровь-7. Огненный путь

Но слово было дано, слово было подтверждено Отцом-Огнем — и едва оправившийся от ран Седрик послал в страну драконов послов. С письмом, в котором просил мира и предлагал подписать договор.

Так ломало, так корчило его от поражения, что начались у него приступы эпилепсии и бешенства, и в один из них избил он свою супругу, тишайшую Ольгу, которая закрыла собой старшего сына, вызвавшего чем-то монаршье неудовольствие, — и наследник первый раз пошел на родителя, отбил-таки мать у озверевшего отца.

Даром что еще и двадцати принцу не было — и в ужасе бежали придворные из дворца от трескавшихся от жара камней: боялись, что два Рудлога разворотят его бурей и огнем — и себя там похоронят, и других.

Чудом не убил Седрик сына — услышал он плач младшего, Ярина, которого нянька пыталась вынести из покоев королевы. Услышал, осознал, что делает, увидел окровавленного старшего сына, стеной вставшего против отца, рявкнул, вцепился себе в волосы, зубами руку до крови прокусил, бешенство останавливая.

На коленях потом вымаливал он у жены прощение. И гордость не позволяла, а только есть что-то превыше гордости — ужас его пробирал от содеянного, когда смотрел Седрик на изуродованное лицо скромной и верной супруги, что столько лет его нрав выносила, слова поперек не сказала, и почитаемой народом королевой была, а сама любила мужа, и ласкала робко, насколько он позволял, и четырех мальчишек ему родила. Вон старший, названный в честь бывшего друга Норином, какой вымахал: хорошо отцу намял бока, сильно в нем пламя Красного.

Оставлял Седрик его в Рудлоге хранить границы от других соседей, пока отец на войне, — и не посрамил его первенец. Заматерел, вырос.

— Спасибо, что остановил, — сказал он сыну потом. Повинился, хоть и стоило это ему немалых сил.

Жена слабенькая стала после побоев: ходила сгорбившись, хромая, вздрагивала от его появления — и грызла Седрика изнутри горькая вина, и корил он себя, и последними словами ругал, и задаривал ее подарками, а она глаз не поднимала, только кивала: «Да, муж мой, да, господин мой».

Не выдержал он однажды, сорвал со стены плеть, нож острый, упал перед ней на колени:

— Избей меня, убей, Олюшка, не могу я так больше; чудовище я, что поднял руку не на врага на поле брани, а на тебя, на женщину, на супругу свою верную. Не делала ты мне зла, а только отплатил я тебе яростью своей.