Попутного ветра, господин дракон!

Ужас! Как не дымится только! Грудь вон как вздымается... Дышать-то ему не трудно, интересно? Может, воротник ослабить? Я аккуратно наклонилась над ящером и одну за другой расстегнула несколько пуговиц. Вот так. Потом закусила губу, воровато огляделась по сторонам, и дотронулась ладонью до драконьей груди. Вот же! Какой, однако, горячий мужчина. Интересно, как сбивают температуру драконам? Может, прохладную тряпку ему на лоб положить или влажным полотенцем обтереть? Какая-то бестолковая из меня сиделка.

Когда уже Милтон придет с целителем?

Нет, с тряпками я возиться, пожалуй, не буду... Вдруг драконам это вредно? Еще простынет, кашлять начнет, опять я буду виновата... Лучше просто рубашку расстегну до конца, пусть охлаждается естественным путем, правильно? И довольная своим решением, я приступила к реализации своего плана. Снова склонилась над Гилардом и принялась за пуговицы. Одну- вторую-третью, сверху вниз, будто бы случайно касаясь бронзовой горячей кожи.

. спускаясь все ниже и ниже.. Ну вот и все.. Я завороженно провела рукой по груди и животу лежащего мужчины, не в силах отказать себе в этом не слишком приличном удовольствии, а когда подняла взгляд на лицо дагона Ливейского, застыла пойманным на месте преступления сусликом: за мной, не мигая, следили желтые драконьи глаза. И зрачки в них сейчас были такой ширины, что, казалось, еще немного – и они затопят чернотой все разгорающееся золотом пламя.

Я мгновенно отдернула руку и вскочила с кровати.

– Здрастье, – сказала, – я тут ..вот.. пока...

Гилард, не отрывая от моего лица странного взгляда, сел.

– Ой, вам же надо водички дать, – вспомнила я. И подхватила заготовленный на этот случай стакан, стоящий на тумбочке рядом с кроватью, – Хотите? – протянула я ему сосуд с животворящей жидкостью.

– Хочу, – тягуче подтвердил дракон, смотря на меня слегка рассеянно.

– Вот, – подошла я ближе.

Дракон взял стакан.

.. и поставил его обратно на тумбочку.

– Иди сюда, – низким хриплым голосом позвал он, вставая с кровати и притягивая меня к себе за руку.

И, не дав ничего сообразить толком, прильнул своими губами к моим. И не было в этом поцелуе ни нежности, ни грубости. Одна только неутолимая, слепая жажда. Мне казалось, что он пил меня и никак не мог напиться. Постанывая, прерывисто вздыхая, разливая по моим жилам знакомое обжигающее пламя.