Танец с Тенью

Завтра меня проведаешь и шоколадку принесешь. — От нахлынувшего стыда Ди хотелось провалиться сквозь землю.

— Привет еще раз, сестренка. Ты меня прости, что сразу не признал. Принесу тебе целый вагон шоколада, только не дури больше так. Хотя давай признаем: это у нас с тобой семейное.

Фил присел на корточки у едва слышно говорившей девушки, кончиками пальцев потрогал зачем-то губу, распухшую от его укуса, и убрал прядь белоснежных волос с ее лба.

— Так, все, молодежь бестолковая. Отбой.

Ипполит щелкнул пальцами перед глазами у Ди, мгновенно ее отключив, подумал еще секунду и нанес указательным пальцем быструю лечебную руну на ее переносицу.

И просто вышел, тихо закрыв за собой дверь. Поднявшийся на ноги Фил вздохнул.

«Не обижайся, паспортная моя сестренка, все будет хорошо. Сколько лет давило на тебя уродующее и калечащее душу клеймо Антэрос, а ты все едино стала могущественной Ди. Значит, будем жить, синичка», — подумал и тоже вышел, прикрывая дверь.

Спи, Венанди, этот день для тебя уже закончился.

8. Нора и сюрпризы

20 мая, вечер. Санкт-Петербург

Дом мужчины— его крепость, но только снаружи. Внутри это чаще всего детская комната.

Клэр Бут Люс

К концу этого бесконечного дня Леру стало казаться, что он жаба.

И совсем скоро начнет с удовольствием шлепать перепончатыми лапами по холодным и мокрым питерским мостовым.

Дождь был везде. Промокшая одежда, мокрые ноги, мокрые руки, мокрый рюкзак с вещами и документами, добытый в спецотделе на Литейном, куда пришлось топать пешком с Римского-Корсакова, дабы не тратить время в пробках и не толкаться в метро.

Все это было прикрыто сверху обязательным зонтом в руке — непременным артефактом всех жителей этого города. Мокрой со всех сторон черной конструкцией, неоднократно вывернутой наизнанку шквалами ледяного ветра. Питерский май — он такой один.

Сумеречный день медленно перетекал в такую же сумеречную ночь.

Нужно было купить себе еды, несколько пар носков, человеческий телефон, зубную щетку, мыло, чай и кофе. И двигать в свою «нору».

Была у него тут такая, недалеко от дома Лебедевых. В получасе ходьбы, на углу Большого проспекта Васильевского Острова и Двенадцатой линии, во дворе-колодце, под самой крышей.

Заносило его сюда редко, квартирантов не пускал — жилье трудно было назвать обжитым.