Мой бесполезный жених оказался притворщиком

Он разрезал воздух, словно тонкая струна, дернутая неумехой и теперь тихо вибрирующая под его пальцами, голос, который можно было принять за детский, но, если прислушаться, если попытаться разобрать слова, которые его обладатель мурлыкал ночной тишине — этот голос несомненно принадлежал женщине.

Лукьян отпустил меня, и шагнув вперед отодвинул тяжелые ветки, заслонившие нам обзор.

Стайка бабочек взметнулась вверх и рванула вперед.

Туда, где на мелкой, практически иссохшей реке крутилось мельничное колесо и стоял дом, которого уже давным-давно не было на этом свете.

Глава 19

У Гордея Змеева был золотой хлыст, золотые часы, золотые артефакты, золотой меч и полные карманы золотых монет.

Единственное, что не было золотым, так это – его характер.

Что напрямую коррелировало с тем, что у него была невероятно отстойная жизнь.

Несмотря на то, что буквально каждый бы сказал, что он родился с серебряной ложкой во рту, что ему грех жаловаться и что все его беды от того, что слишком много людей вокруг готовы развалиться на куски ради того, чтобы подлизаться к нему, это и в самом деле была ужасная жизнь.

Он не назвал бы ее невыносимой, потому что признать что-то невыносимым означало сдаться, а он был достаточно взрослым для того, чтобы знать, что, когда тебе больно, морщиться — нормально.

Иногда — нормально даже орать.

Будучи наследником одной из самых влиятельных семей империи, он рос с постоянно увеличивающимся грузом ответственности, который с каждым годом все сильнее придавливал его к земле и не оставлял пространства для маневра.

И, хотя в целом его рост укладывался в диапазон средних значений, что-то в зубоскальих шутках Платона Флорианского о том, что именно вся эта груда ответственности не дает ему расти, ну, что-то в этом определенно было.

Он рано потерял сестру.

Он почти не помнил бабушку.

И всякий раз, как ему случалось встречаться в саду с матерью, его сердце прошивало осколками боли и обиды, потому что — она его не узнавала.

И с одной стороны он мог ее понять. Он горевал ничуть не меньше, когда его сестра, его прекрасная и добрая сестренка стала жертвой подлых придворных интриг, но с другой — червь обиды грыз его душу, заставляя внутренности омываться черной от бурлящего непонимания кровью.

Потому что он тоже был ее ребенком.

И он был жив.

И она была нужна ему, ему нужна была его мать.