Мой бесполезный жених оказался притворщиком

Гордея спасло только то, что в отличии от большинства неудачников, он много, долго и нудно тренировался дома.

Всех остальных – спасли браслеты.

Всех, кроме Илариона Таврического.

Надежда Глинская, вечно в слезах и соплях, невероятно раздражающая своей извечной привычкой смотреть на Гордея таким взглядом, словно в его сердце должно было быть чуть больше доброты для нее, чем для всех остальных, Евжена Рейн, косящаяся на Глинскую с плохо скрываемым недоумением, и бранящийся как укушенный осой сапожник Платон Флорианский вывалились из воронки телепорта последними, и – с плохими новостями.

Что-то утащило цесаревича в темноту, и Дафна Флорианская, гений мысли, не иначе, не придумала ничего лучше, чем разыграть спасательную операцию.

При поддержке Лукьяна Хилкова.

С тем же успехом они оба могли просто вырыть в лесу могилу и лечь в нее.

– Это дело взрослых, – сказал дядя Гордея.

И активировал принудительный призыв обладателя браслета.

Только для того, чтобы недоуменно посмотреть на два браслета в своей руке.

Побитых, покоцанных и – невероятно грязных.

После чего, ему пришлось мертвой хваткой вцепиться в Платона Флорианского, вознамеревшегося вернуться в лес иллюзий.

– Я не собираюсь сидеть и ничего не делать, пока Дафнюшка в опасности, – надрывался он. – Она моя сестра!

Гордей Змеев терпеть не мог Платона Флорианского.

Он бы с удовольствием притопил Лукьяна Хилкова в туалете.

Иларион раздражал его одним фактом своего существования.

А Дафна Флорианская и вовсе постоянно выводила из себя, потому что по выражению ее лица всегда легко было прочитать что-то оскорбительное, но – невероятно точное.

И все же.

И все же вся эта ситуация слишком сильно кое-что ему напоминала, и он бы не смог смотреть в глаза своему отражению, если бы по вине Илариона Таврического и Лукьяна Хилкова что-то случилось еще с чьей-нибудь сестрой.

Именно поэтому он перехватил собирающегося в который раз окатить дядю ледяной водой Платона и зашипел:

– Прекрати привлекать к себе внимание.

– Что? – не понял тот. – Мне не до тебя, Змеев, если ты еще не заметил.

У Гордея начинала по-настоящему болеть голова. Кто его за язык тянул? Зачем он в это полез? Но теперь-то уж чего, отступают только неудачники.