Мой бесполезный жених оказался притворщиком

Мой изначальный план по выживанию был предельно прост – веди себя достойно, не пересекайся с Платоном, при встрече с цесаревичем Иларионом заблаговременно притворись мертвой, и – будет тебе счастье.

В смысле не будет тебе голова-с-плеч-долой, что, в общем-то, уже неплохо. Над остальным можно поработать и после устранения основной проблемы.

Вот только после того, что я сейчас увидела… Я чувствовала, что мой план резко сходит с рельсов и летит куда-то в пропасть с протяжным свистом.

Потому что я была взрослой, а передо мной был одинокий ребенок, мимо которого, если я хотела точно следовать своему плану, мне нужно было пройти.

Я только что, пусть и не по своей воле, забрала его горничную, и, боюсь, дальше станет только хуже.

В самом деле.

Я куда вероятнее организую себе неприятности, если просто оставлю все, как есть.

Я снова улыбнулась Платону настолько дружелюбно, насколько это вообще было возможно, так широко, что уже через несколько минут у меня заныли щеки.

Давай, смотри, я совершенно безобидная девочка-ромашка, милая и тупая, и я на твоей стороне.

Ну?

Ну хотя бы кивни!

Или скажи что-нибудь!

Ты же умеешь разговаривать, я же видела!

– Юный господин? – позвала Фекла.

Вместо ответа Платон повернулся к нам спиной и стремительно зашагал прочь.

Э?

Серьезно?

То есть ты вот настолько вот расстроен тем, что я не собака?

Глава 4

Молодой мужчина стоял напротив безымянной могилы: ни дат, ни имени, ни единого знака, который бы позволил случайному наблюдателю сделать вывод о том, кто покоится под плоским серым камнем на заброшенной лесной опушке, где трава выросла такой высокой, что доставала почти до колена.

В траве блестели капли росы, это было раннее утро, и несмотря на то, что уже рассвело, солнце еще не показалось на небе, лишь слегка залив его румянцем.

Он засунул руки в карманы и несколько раз перекатился с носка на пятку, прикусывая губу в нервной, изломанной манере, словно никак не мог решить, что сказать.

Полы его плаща трепетали на легком ветру.

Желтые глаза в прорезях маски горели едва сдерживаемой яростью.

– Я снова не принес тебе цветов, – наконец заговорил он, и это был тихий, нежный тон, которого совсем нельзя было ожидать исходя из общей атмосферы. – Я все еще не думаю, что это уместно.

Он вынул из кармана несколько тонких, сложенных вчетверо, изрядно помятых листов бумаги.

– Мне сказали, что тебе нравились стихи, но у меня так и не вышло ничего путного.