Враг мой – муж мой

Сколько она проспала? Пять минут? Час? Ей казалось, что только успела закрыть глаза. Голова гудела. Ноги и руки противно дрожали.

Девушка поднялась, придерживаясь за стену, вгляделась в лицо милосердной девы. Касьяна. У этой не убежишь.

– Если ты уже не девственница, ты должна мне об этом сказать, – приказала милосердная дева. – Покайся. Расскажи мне всё.

Глаза девы горели любопытством.

– Не буду, – угрюмо ответила Леолия. – Ни слова ни о чём не скажу.

Касьяна высокомерно поджала губы.

– Пошли, – прошипела, как змея.

Солнечный свет ударил в глаза, и Леолия невольно ухватилась за широкий рукав спутницы. Голова кружилась от сладкого аромата сирени. Касьяна раздражённо подтолкнула её вперёд по тропинке, покрытой круглыми известняковыми плитами. Вдоль дороги к храму богини стояли милосердные девы. В прорезях голубых паранжей сверкали их глаза.

– О владычица милосердная, святая, небесная! Посмотри на грешницу, жаждущую тебя, – пели они хором.

Спотыкаясь, Леолия двинулась вперёд, ощущая себя преступницей, идущей по дороге на эшафот.

Не пройдёт и часа, и её жизнь закончится. Потому что быть милосердной девой – это разве жизнь? Взгляд девушки искал в лицах окружающих хоть толику сочувствия, и в некоторых находил. Мало кто из сестёр ушёл в обитель по доброй воле, но некоторые всё же умудрялись сохранять сострадание.

Но нет, нет! Её не надо жалеть! Жалость всё равно не поможет. Леолия распрямила плечи, вскинула подбородок и устремила взгляд вперёд.

Она шла, насколько могла, бодро, а за ней с пением смыкались ряды дев.

Наверное, их шествие было величественным. Леолия этого не знала. Девушка только старалась не упасть. Перед глазами расцветали радужные круги.

Но вот и храм. Круглый, мраморный. По окружности – лёгкие колонны из медвежьего камня. Леолия знала, что этот магический камень, даже целиком умещающийся в ладони, стоит целое состояние. Страшно было представить, сколько золота отдали за колонны.

Двери, сплошь покрытые аквамаринами, были распахнуты. Кто-то из дев сунул в руку Леолии горящую свечу, и воск обжёг пальцы.

Внутри полутёмный храм был весь убран цветочными гирляндами. Хрустальный пол переливался в мерцании свечей. Перед статуей богини стояла мать настоятельница. Две девы по обе стороны неё держали по высокой свече.

Мать Альциона – статная, несколько располневшая, но сохранившая остатки былой красоты, сейчас сама казалась богиней. Неотвратимой, будто смерть. Её лицо, в отличие от лиц других дев, было открыто. Даже лёгкая вуаль отброшена.