Королевская кровь-8. Расколотый мир

— И уедет сразу, как поправится. У нее сильное обморожение.

Я рвано вздохнула и до боли сжала кулаки. Так она еще здесь?!

— Плевать. Ты с ней спал! — крикнула я.

— Это было давно.

— Когда? Месяц назад? Два? — презрительно бросила я и по вспыхнувшей в его глазах вине поняла, что, кажется, попала в точку. И снова дернула плечом: — Не прикасайся ко мне!

— Марина, — Люк пытался говорить спокойно, но дыхание его утяжелилось, став нервным. — Мне нужна только ты. Разве ты не знаешь?

— Знаю, — прошипела я, сбрасывая наконец-то его руку.

Схватила его за волосы на затылке, приблизилась почти вплотную и проговорила яростно ему в лицо: — Но дело в том, Люк, что я безумная собственница. Твой чертов язык, твое тело, губы, — я переместила ладонь на его губы, вжала с силой, — все должно принадлежать мне. Тогда и я твоя. Полностью. А если ты допускаешь к ним еще кого-то — ты мне не нужен. Убирайся!

Я оттолкнула его — очень унизительно, прямо в лицо. Ладонь скользнула по губам, голова мотнулась назад — и Люк перехватил мою руку, стиснул.

Не больно, но чувствительно.

— Не нужно так со мной, Марина, — сказал он тихо. Я похолодела: зрачки его стали вертикальными, змеиными, и во рту мелькнули и исчезли клыки. Кембритч глубоко вздохнул, продолжил хрипло, немного шипяще: — Ты забыла: мое имя не Боб. Меня зовут Люк. Я вернусь сюда, и ты поужинаешь со мной. И потом мы ляжем в постель. Я не трону тебя сегодня, обещаю, но я обязан защитить тебя и ребенка от сплетен. Их и так будет достаточно.

А завтра ты можешь переехать в семейные покои. По инляндской традиции мы можем жить отдельно, и я дам тебе эту возможность. Пока дам.

Он снова втянул ноздрями воздух, шагнул вперед, сжав меня за второе предплечье, уже до боли, и, коснувшись губами моей шеи, вдохнул глубоко. Я застыла — потому что сейчас почувствовала, как он чудовищно силен и с каким трудом пытается успокоиться. Мелькнула мысль ударить его, и по рукам уже потекло обжигающее пламя, но я стояла прямо, не дыша, словно сдерживаемая каким-то высшим инстинктом.

И Люк, постояв так немного, потершись щекой о мои волосы, отступил, с трудом разжав пальцы, погладил сразу занывшую кожу.

— Я признаю твое право на обиду, — продолжил он уже нормальным голосом. — Я виноват, я оскорбил тебя и сделаю все, чтобы ты снова стала моей. Но никогда, детка, никогда больше не смей обращаться со мной как с лакеем.

Он ушел, оставив меня дрожащей от ярости, злого возбуждения и ошеломления.