На Грани любви

Все остальные отличались темными шевелюрами: от угольно-черного графа до каштанововолосого мага. Ее лицо сродни моему: округлое, с четким подбородком вкупе с льняной рубахой, вышитой по вороту я бы назвала чисто славянским типом, наверное, поэтому сразу же прониклась к ней каким-то алогичным доверием, как будто встретила родственника, которого давно потеряла, а теплая, с каплей настороженности в глазах, улыбка, которой она наградила меня, увидев на руках волчонка, растопила последние капли осторожности. Я без опаски шагнула в открытую дверь.

— Вот ты где, Ласунька, — певуче растягивая слова, произнесла женщина, принимая у меня волчонка. — А я тебя обыскалась.

Ласуня, по крайней мере именно так прозвучало для меня переведенное в голове имя, — девочка. Внутри меня что-то щелкнуло, ведь я почему-то даже не подумала, что волчонок может оказаться девочкой, впрочем, большого значения это не имело, лишь отягчало грех того, кто сделал такое с малышкой. На пороге я замерла… Почерневшие снаружи бревна не подготовили меня к тому, что я увидела, — светлые, явно обработанные чем-то стены, вышитые занавески, выскобленные добела полы напомнили интерьеры музеев русской культуры, в которых приходилось бывать и я почувствовала себя дома, вот как хотите, именно дома, в обстановке, присущей моей родной культуре вдали не только от дома, но совсем в другом мире — в деревне оборотней-шаргов я ощутила тянущее душу чувство общности, созвучия культур, что готова была броситься обнимать смотрящую на меня с удивлением волчицу.

Недолго думая, стянула сапоги, пачкать дорожной грязью с таким трудом вымытый пол не хотелось; даже тшер не являлся для меня оправданием. Почему-то в этот дом заходить в сапогах показалось кощунством и одобрительный взгляд хозяйки показал, что я сделала все верно.

— Ласунька! — ласково приговаривала волчица. — Посиди-ка, девочка, я пока управлюсь — мужиков покормлю, — она осторожно спустила волчонка на специально приготовленный для нее в углу настил, чуть выше пола, чтобы покалеченному ребенку легко было без посторонней помощи забраться и та осторожно примостилась с краю, с любопытством поблескивая глазками в сторону чужаков.

— А ты проходи, девонька, — повернулась она ко мне. — Не стой на пороге, садись к столу, в ногах правды нет, — то ли мой больной уже на всяческие переводы мозг сыграл со мной злую шутку, но, слыша привычные слова в обстановке, близкой моему славянскому самосознанию, я чуть не расплакалась от щемящего чувства тоски по дому.