Кафетерий для спецназа

— Не может быть! — выдохнула она, поставила чашку на столик и побежала на улицу, радуясь тому, что пила кофе в новеньком домашнем костюме – не будет обсуждений шелкового халата. По пути она постучала в дверь Ёжи и Снежки.

Голос, спросивший: «Кто там? Что?» догнал ее в подъезде. Ханна, не оборачиваясь, крикнула: «Помоги!» и открыла калитку. За это время волк успел доковылять до перекрестка, дождался зеленого света и попытался перейти дорогу. И ладно бы на трех лапах! Так у него еще и задняя перебинтована!

Грязь возле бордюра оказалась скользкой.

Волк плюхнулся в лужу, повалился на бок, пытаясь уберечь закованную в пластик переднюю лапу. Ханна, уже подбегая, узнала знакомый запах — точно, Шольт! — и, не сдержавшись, закричала:

— Лежи, не шевелись! Сейчас мы тебя поднимем. Куда тебя понесло, чучело?

Шольт шумно дышал, стискивал зубы, ворошился, стараясь подняться. Ёжи встал за спиной у Ханны, махнул машинам: «Объезжайте!», сказал:

— Сейчас Снежка плед из кафе принесет.

Переложим его на плед и отнесем, куда шел.

— А куда он шел?

— К нам в кафетерий, наверное, — пожал плечами Ёжи. — Вряд ли на работу или к алтарю.

«Папе там скучно», — вспомнила Ханна, и тихо прошипела: — Какой же он идиот!

Нести мокрого и грязного волка на пледе в кафетерий — то еще развлечение. Пледы Ханна купила, чтобы выдавать посетителям в холода, закутаться. И спецназовцы, и полицейские, и даже огнеборцы от пледов отказывались, да еще и отпускали двусмысленные шутки.

Ханна думала — зря потратилась. А вот, пригодилось.

Они занесли Шольта в зал. Сдвинули две широкие лавки, уложили на них пледы в упаковках, а сверху взгромоздили мокрую ношу. Ханна попыталась обтереть пластиковый лубок на лапе бумажным полотенцем и отпрянула — Шольт дернулся, громко застонал.

— Не трогаю, не трогаю! Ёжи, может, «Скорую» вызвать?

Шольт взвыл — коротко, с ноткой протеста. Минута покоя закончилась. Дверь распахнулась, и в кафетерий повалил поток посетителей.

Все без исключения шли поздороваться с Шольтом. Ну и покупали что-нибудь. Грех было жаловаться, мощная вышла реклама.

О «Скорой» никто не заикался. Шольта называли «молодцом» и «огурцом», хвалили, поздравляли. Ханна не спускала с волка глаз: пелена боли, сделавшая взгляд мутным, исчезла. Шольт обрел живость, вертел головой по сторонам, стучал мокрым хвостом по пледу, приветствуя сослуживцев.