Мой фальшивый муж никогда не попадается на вранье

Его ждали одни сплошные сюрпризы, потому что он, судя по всему, не удосужился даже бегло прочитать то, что было написано в билете.

– Мы же не в товарном поезде поедем, да?

– Учитывая цену билетов, я удивлен только тому, что ты удивлен, – без намека на шутку сказал Лукьян.

– Да вы издеваетесь!

Объявили посадку.

Конечно, мы издевались.

С тем, сколько всего набрал с собой Гордей, отправлять нас товарным поездом вышло бы куда дороже, академия бы ни за что на это не пошла.

И, пока Змеев рылся в карманах в поисках билета, чтобы удостовериться в том, что его дядя втайне ненавидит его и держит за тумбочку, а Платон обиженно утрамбовывал в свой чемодан больше никому не интересный сверток с пирожками, ведь только Платону с его врожденной сопротивляемостью к ядам был доступен подвиг по их поеданию без риска отправиться к праотцам, на горизонте наконец-то показался наш куратор.

Он был одет не по форме, длинное черное пальто делало его похожим на огромную неуклюжую ворону, полосатый шарф, намотанный в три ряда, закрывал нижнюю половину лица, светлые волосы, чуть влажные от припорошившего их снега, слегка топорщились, а глаза невозможно было разглядеть за запотевшими от резкой смены температуры очками, но мы все знали, что глаза эти были серыми и колкими, потому что даже так, с расстояния и в непривычной одежде – мы его узнали.

Гордей закатил глаза.

Я скривилась.

Даже Лукьян, образец сдержанности, едва заметно приподнял бровь.

– Ну теперь понятно, почему нам нельзя было воспользоваться кругом перемещения, – цокнул он.

– И почему нас так далеко услали, – добавил Гордей.

– А мне еще кое-что понятно, – не растеряв благостного расположения духа сказал Платон.

По опыту я знала, что его веселость не сулит ничего хорошего.

– Что?

За последний семестр каждый из нас встречался с этим парнем по крайней мере однажды, и эти встречи не оставили после себя никаких приятных впечатлений.

Главным образом потому, что во время этих встреч на нас, как правило, пытались возложить ответственность за массовые беспорядки, разрушения и даже нервное истощение любимого императорского хомяка. Если где-то в мире и существовало истинное зло, то мы, в понимании этого конкретного оценщика, были его наиболее вероятным воплощением.