Мой фальшивый муж никогда не попадается на вранье

Она редко посещала храм, крупные праздники интересовали ее лишь применительно к брачному бизнесу, ведь в некоторые из них церемонии бракосочетания проводить было запрещено, и это стоило с самого начала донести до клиентов.

А если она в чем-то и полагалась на высшие силы, так разве что свято веря в чудодейственную силу прибитой над входной дверью магического салона подковы.

Да и это, как я узнала намного позже, не было ее заслугой.

— Ах, подкова, — задумалась она, когда я спросила, почему она не взяла что-то столь ценное с собой в новый дом, а оставила в прошлом, как ненужную безделушку.

— Я не могла забрать ее, Дафна. Это ведь была не моя вещь.

— А чья же?

— Ее принесла Аглая. Она верила, что это настоящая подкова водяной лошади, представляешь? Ох, страшно представить, как сильно ее обманули на рынке с ценой.

Водяные лошади считались одной из ипостасей русалок — духов, эволюционировавших из неупокоенных душ тех, кто сгинул в море. Считалось, что ими становились те, кто чем-то при жизни привлекал внимание Бурияра.

Это была его награда и его вечная насмешка, ведь такие души, пусть и получали некую магическую силу, в то же время надолго оказывались привязаны к этому миру без надежды на упокоение. Их судьба оказывалась в подвешенном состоянии, и даже Фата Милостивая не могла расплести ее нить, а затем свить им новую судьбу.

Во всяком случае до тех пор, пока оставалось то, что накрепко привязывало их к бушующим волнам мира живых.

И, конечно же, получить подкову такого существа, пусть и считалось невероятной удачей, было очень сложно.

Водяные лошади были непредсказуемы, хитроумны и очень кровожадны. К ним нелегко было подобраться.

Зато обдурить наивную Аглаю, матушкину помощницу, было проще простого.

А может и нет.

Почему-то всякий раз, когда я думала о ней, то не могла сказать, была она красивой или нет, молодой или старой, каким был ее голом, какого цвета волосы, были ли ее руки полными, а пальцы гибкими или они были тонкими и бледными с ярко проступающими венами, болезненно сухие и хрупкие как столовый фарфор.

Все, что мне удавалось вспомнить, это мерный стук ее каблуков, который, казалось раздавался даже в тех комнатах, которые были полностью устланы коврами.

И после того, как стало ясно, что мрачный молочай был делом ее рук и способностей, подлинность подковы водяной лошади уже не казалась мне такой уж невероятной.

Впрочем, за Аглаей я тоже особой религиозности не припомню.

Как и за графом Флорианским.