Восьмая наложница

Мать того зверя сбросила маску и сейчас злобно скалилась, при виде меня.

Она приходила дважды в день. Заставляла справлять естественные потребности в ведро, которое потом не спешила уносить. Давала воду и немного еды. Потом уходила, захватив ведро.

А я снова падала на кучу тряпья в углу.

На пятый день я услышала голоса. Мне хотелось кричать, звать на помощь, но слабое тело начало подводить.

Холод и влажность подпола спровоцировали простуду. Горло першило и обжигало жуткой болью, когда я пыталась произвести хоть слово.

– Чё за предъявы, начальник? Я, вообще, из дома не выхожу. Ранение у меня, – нагло рявкнул зверь. – Лечусь. Я, пока ты тут в тылу штаны протирал, за родину нашу стоял. За мир и свободу. Жизни своей не жалел.

– Мухин, – голос был мне знакомым. Так наш участковый говорил. Тихо. Но очень четко, словно впечатывал каждую букву в сознание тех, кто его слушал. – Ты мне про свои подвиги не рассказывай. Я им цену знаю. Ты три года назад девчонку пятнадцатилетнюю изнасиловал и убил.

Дали тебе двадцатку. И сидел бы ты сейчас, где следовало. Но пошёл добровольцем, чтобы помилование получить. Отслужил два месяца и оказался на воле с помилованием и оторванной ступнёй. Только я вот ещё что помню. После убийства Маши Кузнецовой тебя ведь поймали, считай на месте преступления. Отпираться было сложно, когда ты весь в крови жертвы. А ещё я помню Дину Ветрову и Яну Стужеву. Обеим по шестнадцать лет. Обе худенькие, черноволосые и голубоглазые. Прямо, как Маша. И как Марина Васильева.

– Помнить ты можешь. Но ничего не докажешь. Нет тела – нет дела, начальник.

– Иди отсюдова, окаянный, – рявкнула оборотница, до поры прячущаяся за маской немощной старушки. – И на сыночка моего наговаривать не смей. Он кровью всё прошлое искупил. А, значит, считай, и не было ничего. Есть помилование? Есть. А президент наш поумнее тебя будет. Если он решил, что Вовик мой – герой, а не преступник, то не тебе рот на то раскрывать. Я права свои знаю. Пойду куда следует и напишу, что ты – враг народа, и это.

.. на достойного человека клевещешь, да приказы президента под сомнение ставишь. На защитника земли нашей побег из дома малолетней проститутки повесить собираешься. Та Маринка, говорят, на наркотиках сидела. Что не удивительно, при такой-то семейке. На панель пошла. Сама лично видела, как она, вся размалёванная, в машину к компании пацанов садилась.

– Когда видели? – безэмоционально спросил Смирнов.

– Недели две назад.