Птичка для дракона. Улететь и спасти(сь)

Когда служанка ушла, мне вспомнилась смотрительница Замка-Артефакта, Эллейн. Тоже ведь иллюзия, но она десятилетиями наблюдала за тем, как вели себя драконы, и была в состоянии размышлять, высказывать здравые идеи и даже обижаться. А при виде меня в кошачьем облике порой вела себя, как самая настоящая мышь — убегала, только розовый хвост и мелькал в коридорах!

Я открыла шкатулку, всё ещё думая об иллюзиях, и ахнула от восторга. Ну, уж драгоценности-то были настоящими! Они сверкали и переливались, поистине ослепляя своим блеском! Я прикрепила тяжёлые серьги к ушам, наклонила голову вбок, наслаждаясь звоном.

— И кто бы мог подумать, — сказала я вслух, надевая на руки браслеты с великолепными алмазами, — что вот эта очаровательная драконесса в фиолетовом шёлковом платье — вчерашняя простушка Дара! «Благородная Феолике из рода Ари» звучит, осмелюсь заметить, намного лучше! Ну, а теперь ожерелье. Только не испортите себе причёску, госпожа Ари! Вам её ещё успеет испортить благородный Тольвейр, — смеясь и болтая сама с собой, я поправила волосы.

Они были собраны в какую-то немыслимую башню, скреплённую множеством жемчужных шпилек. Такую я неоднократно видела на голове Тэрль-Сандрены, и, надо сказать, мне высокая причёска шла больше, чем ей. Сразу бросалось в глаза, что у меня красивая шея и плечи, и эта мысль наполняла гордостью. Невеста благородного Тольвейра должна быть чудо как хороша, чтобы он гордился ею!

Невеста… Моя рука, только что застегнувшая на шее ожерелье, дрогнула. А не рано ли я подумала о таком? Да, Вильгерн готов был жениться на простушке Даре, но хотел ли Тольвейр связать себя узами брака с Ари-Феолике?

Он ясно дал понять, что простил меня за всю ложь и обман.

Что я по-прежнему нравлюсь ему. Более того, я видела, чувствовала, испытала на себе всю глубину его страсти. Тем не менее, всё это не означало, что Тольвейр предложит мне руку и сердце. Да и сам он пока ничего не говорил. Мой прекрасный принц изменился, не был таким откровенным, как прежде… и стал гораздо жёстче.

Я закусила губу, глядя на своё сосредоточенное отражение в зеркале с серебряной рамой. Меня терзала неясная тревога, однако не успела она оформиться в какую-то мысль, как дверь комнаты открылась, и вошёл Тольвейр. Задумчивый, не выспавшийся, в расстёгнутой на три пуговицы чёрной рубашке, чёрных же кожаных штанах и сапогах. Прядь непослушных кудрей падала ему на лоб.

— Всё хорошо? — Я улыбнулась ему, готовая поцелуем стереть морщинку между бровей.