Вороны вещают о смерти

Но в горле словно ком застрял, а в мыслях настала путаница. Оставалось лишь надеяться, что Лихо сам все прочтет в сердце.

Он продолжал:

– Поэтому давай заключим договор: если когда-нибудь случится такое, что в селе не останется горя и нечем мне будет питаться, ты придёшь в Чернолес и отдашь мне свое.

Его голос не выражал ничего, но почему-то казалось, что слова дались духу непросто.

Справившись с собой, севшим голосом откликнулась:

– Согласна.

Из леса я вышла, когда солнце едва коснулось первым лучом верхушек деревьев.

Темно-зеленая хвоя окрасилась золотом, засверкала роса на траве. И ни ветерка, полное безветрие. В застывшем воздухе явственно слышались крики петухов, щебет ласточек и редкие голоса пробуждающихся животных, которые доносились даже с отдаленных окраин. Я слышала, как река с журчанием пробирается между камнями, и как шумят крыльями стрекозы.

Само собой пришло понимание, что к вечеру стоит ожидать грозы. Я не знала почему, просто почувствовала это. И удивилась: такой яркий восход, и на небосводе ни облачка.

Все глядела на медленно поднимающееся светило в надежде, что оно ещё что-то поведает. Глядела до рези в глазах, пока не пришлось сощурится и опустить взгляд, смаргивая выступившие слезы.

На дворе стояла непривычная тишина. Я с содроганием вспомнила мертвых безголовых кур и брызги крови на соломе и стенах из неотесанных жердей. Снова возник страх. Вдруг этой ночью кто-то – зверь или ещё кто – вновь проник в курятник и перегрыз оставшихся птиц? Страшась того, что могу увидеть внутри, я отворила скрипучую трухлявую дверь сарая.

Потянула носом, прислушалась. Немного пощелкала языком.

Птицы вышли на зов из своего угла с тихим кудахтаньем. В другом углу корова невозмутимо жевала солому, отмахиваясь хвостом от мух. Все было в порядке. От сердца тут же отлегло, и я со спокойной душой могла вернуться в дом, чтобы сменить одежду.

В избе стояли духота и затхлость. После ночи, проведенной в лесу на свежем воздухе посреди запахов смолистой хвои и прелой листвы, они казались невыносимыми.

Я тут же распахнула ставни, чтобы немного проветрить избу. Обернулась и вздрогнула от неожиданности.

В слабом утреннем свете показался бледный лик матушки. Она сидела у стены, укутав колени шерстяным платком. Седые распущенные волосы спускались по плечам до самого пояса. В руках она держала глиняную чашку – наверно, с настоем болотника.

– Огнеслава, – обвиняюще бросила матушка низким голосом с хрипотцой, – ты не ночевала дома.