Неудача в наследство

Тех, что кошкодаву приписывают.

Андрей Дмитриевич посерьёзнел и попытался прочесть, сперва про себя, затем вслух. Споткнулся на первом же имени, озадачился, почесал бровь и, возвращая листок Михаилу, предложил:

– Ты вот что, зачитай, а я своей рукой запишу. Тебе с твоим почерком шифровальщиком только работать, – продолжил он, усаживаясь за стол. – Не было на тебя в детстве Феодосия Евграфовича. Гувернёр мой. Ох и суров был! Чистописание уважал очень. И с подопечных аккуратности и разборчивости требовал.

Андрей устроился и стал набело записывать то, что и сам Михаил разбирал с трудом.

– От Вячеслава Павловича известий нет? Он про Веленских разузнать обещался.

– Есть, как не быть. Вчера ещё разузнал.

Андрей отодвинул записи и ухватил чистый лист.

– Ну так рассказывай, чего тянешь?

– Да рассказывать-то и нечего особо. К кошкодаву сёстры никакого отношения не имеют. У Невенской слышал я обрывки обычных бабьих глупостей.

– А ты всё ж расскажи, а там вместе… – начал настаивать Андрей, но закончить фразу не успел.

С улицы донёсся истошный женский крик:

– Уби-и-или!

Андрей и Михаил столкнулись у дверей кабинета, просочились в коридор и уже несколько мгновений спустя буквально вывалились из дома. Крики не замолкали. Дебелая рябоватая баба, сидя в пыли, размазывала по щекам пот и слёзы. Её трясло. Лицо исказила гримаса ужаса, из перекошенного рта вылетал вой, время от времени складывающийся в отдельные вполне узнаваемые слова.

– Убили! Там… Спаси Шестиликая… Смертушка! Душегу-у-убы!

На улицу высыпали все, кто был в доме, обступили голосящую бабу полукругом, но подходить к ней не решались. Перешёптывались. Всхлипывали. Михаил оглянулся и понял, что ещё немного и голосить примутся уже хором. Взгляд его зацепился за ту самую старуху, что вчера встретила его здесь так неласково. В подрагивающих руках она держала запотевшую крынку. Узловатые пальцы вцепились в тёмные глиняные бока. Старуха смотрела на воющую бабу, поджав и без того узкие губы, и неодобрительно качала головой.

– Ой, страсти-то!

– Помер кто?

– Лихо-лишенько!

Баба закатила глаза и прибавила громкости.

Михаил шагнул к старухе, вынул из её рук крынку и с размаху выплеснул содержимое на бабу. Та всхлипнула, икнула и замолчала. Умолкли и остальные, растерянно переводили взгляд с утирающей белую гущу с лица бабы на Михаила, держащего в руках опустевшую крынку.