Неудача в наследство

Для меня ещё вечер! – ответил Андрей тоном, в котором явственно слышался знак восклицательный.

– Логика в твоих словах есть, хоть и небезупречная, – не стал спорить Михаил. – Случилось что?

– Случилось, – подтвердил Андрей. – Пакость редкостная…

Гость замолчал, уставившись себе под ноги. Михаил решил его не торопить. С Андреем торопи не торопи, а объяснения услышишь не раньше, чем он сам решит их озвучить. Приятели молча дождались Степана с разносолами, в тишине смотрели как неловко сгружает он принесённую снедь на невысокий массивный стол возле кресел, после того как Михаил отослал Степана, не произнеся ни звука приступили к трапезе.

Принимать коньяк в чистом виде Андрей всё же не стал, а вот от чая не отказался.

– Ты вчера рано от Невенской ушёл, – наконец-то заговорил он, крутя в больших ладонях хрупкую чашку.

– Была причина, – подтвердил Михаил.

– Тут видишь, какая оказия… Лакей, что тебя провожал, говорит, будто вид ты имел подозрительный и престранный. Исцарапанный весь. Будто с кошаком диким дрался, – Андрей говорил медленно, взгляд от чашки оторвал лишь единожды, глянул Михаилу на руку и тут же снова глаза спрятал.

Михаил посмотрел на тыльную сторону ладони, на которой красовалось несколько мелких царапин, полученных вчера в кустах. Поморщился. Вспомнился осуждающе-подозрительный взгляд лакея.

– И не поспоришь, вид у меня был наиотвратнейший, – начал Михаил, осторожно подбирая слова. Рассказывать про то, как он с Кречетовой из окна падал да среди мятых цветов лежал, не хотелось.

– Я, видишь ли, вина вчера перебрал. На старые дрожжи, как говорится. Плохо мне стало. Прогуляться вышел, проветриться. А у княгини вдоль дорожек какие-то колючие кусты высажены. Стыдно признаться – споткнулся я, да и на куст налетел. Испачкался, костюм порвал, руку вот оцарапал. На люди в таком виде срамно показаться, вот и укатил домой. А какое дело до моих царапин тебе и лакею? Ну, кроме сплетен и любопытства.

Андрей поднял наконец глаза, скривился, как от зубной боли, одним глотком допил всё, что ещё плескалось на дне чашки, и жахнул её на стол.

Тонкий фарфор звякнул, задребезжал, но выстоял. Остался цел.

– Лакею-то, может, и нет дела, окромя сплетен и любопытства. А вот у меня служебная, Девятиликого тебе в печень, надобность!

Голубые глаза его потемнели, и без того тяжёлый подбородок и вовсе закаменел, плечи расправились. Таким Михаил видел приятеля впервые. Перед ним сидел заседатель уездного суда, не меньше.