Варварин свет

Царица Искра в лучшем платье, вышитом цветами и листьями кислицы — на счастье — стояла рядом и до последнего держала каменное лицо, а потом вдруг разрыдалась и убежала. За ней последовали несколько девиц из тех, что высовывались из окошек женской половины. Никита вроде заметил и Ульяну — показалось, что мелькнул жёлто-зелёный платок. Мужчины же вышли к самим воротам. Никто не проронил ни слова — словно и не потешались вчера над царевичем. Один Третьян широко улыбался и легкомысленно махал рукой.

— Как договорились, сын.

В добрый путь! — крикнул царь с балкона.

Никита поднял вверх маленький круглый щит с изображением улыбающегося солнца и развернул коня, напоследок попытавшись заставить его прогарцевать. Горошек то ли не смог, то ли не захотел. Никита по глупости признался конюху, что коня придётся оставить. Вряд ли на обратном пути кощеева сестра расстанется с подарком — если будет обратный путь. Поэтому конюх резонно заключил, что племенных коней для такого дела жалко, и выделил царскому сыну Горошка — серого в яблоках молодого жеребца.

— С придурью, — отрезал немногословный конюх, передавая поводья, и Никита усомнился, о коне ли это он.

Никита позволил Горошку самому выбирать темп. К его радости, конь скакал ровно, и юноша любовался знакомыми полями, где ровные ряды зелёной ещё пшеницы клонились по ветру; сочной травой лугов, которую топтали пятнистые коровы; речушкой, искрящейся от солнечных лучей; наслаждался летним ветерком, который нёс сложные запахи. От деревушек тянуло костром и свежим хлебом, от леса — влажной почвой, а от дороги под копытами — пылью.

И вдруг всё это разнообразие стало досаждать, давить на голову. Даже звуки, и те показались слишком сложными — птицы поют, грачи орут, пастушок в поле насвистывает, мушки гудят, копыта... Цок-цок, цок-цок... Никита сжал ногами лошадиные бока, и Горошек понял, помчался так, что только ветер в ушах свистит!

Только лишь завидев иву, Никита натянул поводья. Сразу приближаться не стал — спрыгнул с коня, подвёл к реке напоить и напился сам.

Рёбра как будто сузились, дышать стало тяжко. Кожаный пояс стиснул живот, а рубашка такой тяжёлой показалась, словно бы не из льна соткана, а из железа сплавлена. А это он ещё кольчугу решил пока не надевать!

Карп проплыл, алой чешуёй блеснул, и Никита, сам не зная почему, посчитал это хорошим знаком. Не дав Горошку пощипать траву, Никита потянул его за поводья к иве. Ноги едва шли, словно мышцы разом превратились в кисель.