Лана из Змейгорода

И почему батюшка отложил торжество до осени? С другой стороны, на Купалу они бы справляли веселье под лязг мечей и посвист стрел. И тогда бы к ним точно ничто не пожаловал, кроме Кощеевых слуг.

— Как же я этот год без тебя проживу? — обжег ее взглядом синих желанных глаз Яромир.

— Раньше же как-то жил, — улыбнулась Лана, находя утешение в кольце усталых, но все еще могучих рук, с радостью отмечая, как учащенно бьется в груди любимого сердце.

Она и сама не хуже него понимала, что следующий год лучше прежнего не станет.

Известие о том, что и сестру воеводы не удалось уберечь, так подкосило Яромира, что он едва снова не слег, а потом отправился в совет, и лучше бы этого не делал. Сидевшая в лекарской над приготовлением снадобий Лана, опять слышала все, и каждое сказанное слово язвило хуже жгучей крапивы, которую она развешивала на просушку.

— Добились своего? — обратился Яромир к лучшим мужам Змейгорода с упреком. — Сохранили рать, рудники и золото? А русалок и так много. Одной больше, одной меньше.

— Да как ты смеешь! — возмутились старейшины. — Мы тоже скорбим об утрате! В чем ты можешь нас обвинить?

— Яромир дело говорит! — возразили вернувшиеся из похода воины. — Велибор ради Змейгорода собой пожертвовал. А мы даже сестру не сумели сберечь.

— Как получилось, что она вышла ночью за ворота? — безжалостно спросил Яромир, — Или вы скажете, что Кощей уже проник в сам Змейгород?

— Мы ее не выпускали, — оправдывались дозорные.

— И что мы могли тут сделать? — сурово нахмурился боярин Бронислав. — Сторожа к ней приставить?

— А когда Лану с Даждьросой едва не похитили? — напомнил приковылявший на совет вместе с братом Боеслав.

— Так это все боярин Змеедар! — обиделся господарь Рудознат, один из наиболее именитых горожан, владевший самоцветными копями.

— Теперь на него все будете валить?! — со злой издевкой рассмеялся Яромир, и сердце Ланы, которая толкла в ступе горчичные зерна, зашлось от жалости и боли.

Она знала, как измучен любимый. И тяготит его уже не столько угроза, исходящая с Ледяных островов, сколько нежелание совета замечать ее реальность даже после жуткого нашествия, последствия которого предстояло расхлебывать не один год. Впрочем, об оскверненных пашнях душа болела в основном у смертных.