Лана из Змейгорода

Горыныч

Яромир попытался преградить вход, готовый, если потребуется, принять истинный облик, но смертные сейчас настолько разошлись, что не испугались бы даже огнедышащего дракона. Да и Даждьроса с Ланой чего-то да стоили. Распахнув дверь, они застали картину, которую посторонним лучше бы не видеть. Но лишь в том случае, когда все происходит по обоюдному согласию и по чести.

И чем уж бестолковому Горынычу эта Забава так приглянулась, что понадобилось ее силком волочь? Не мог, что ли, кого посговорчивее найти? Впрочем, как говорила матушка, все ящеры — по природе хищники, и иногда кровь диких предков и привычки охотников берут верх.

Но то, что уместно в походе, в большом городе, где надо учиться ладить со всеми, может не только навредить, но даже погубить.

— Батюшка! — кое-как оттолкнув опешившего от вторжения Горыныча, бросилась к отцу Забава.

Вид она имела испуганный и несчастный. Коса растрепалась, глаза и нос распухли от слез, разорванная едва ли не до пупа рубаха годилась только на тряпки, понева с растерзанными завязками и душегрея валялись на полу.

Одно дело хихикать с подружками, обсуждая достоинства мужчин-ящеров, а другое — оказаться с предметом вожделения в ложнице, да еще и против воли.

— Почто вы здесь?! — даже не пытаясь поправить одежду, двинулся в сторону вошедших Горыныч.

— Он еще спрашивает! Что ты с дочерью моей сотворил, окаянный? — пылая праведным гневом, закутал поскорее обретенную дочь в плащ Путята, пока девки поднимали ее одежду и пытались успокоить.

Забава плакала навзрыд, кляня лихую недолю, волей которой едва ли не весь город стал свидетелем ее позора. Горыныч вину не собирался признавать.

— Да убыло от нее, что ли? — в досаде проговорил он. — От таких дел случается только прибыток! Лучше надо было смотреть за своею кровиночкой. Можно подумать, она не первая, когда погасили свет, у меня на шее повисла?

— Так повисла, что ты ее из горницы утаскивал, запрятав в кожаный мешок? — найдя в ложнице орудие преступления, подступил к Горынычу Медведко.

— Так это ж для тепла! — нашелся Горыныч. — На улице, чай, мороз, а шубу надевать недосуг было. Сгреб, куда сумел.

— Еще скажи, она сама туда залезла, — тряхнул светлыми вихрами Медведко.

Не ожидавший такой прыти от робких смертных Горыныч повернулся к Забаве, ища поддержки. Но та только плакала, прижимаясь к отцу. Трудно сказать, о чем они сговаривались на гульбище, но сейчас девчонка явно жалела о своей неосмотрительности и все отрицала.