Лана из Змейгорода

Вне всяких сомнений, Велибор говорил всерьез.

Горыныч явно не ожидал такого поворота. Даже головой затряс, словно пытаясь сбросить морок.

— Мне, ящеру, жениться на смертной? — на всякий случай переспросил он. — Да у тебя брат, часом, не жар?

На лбу Велибора и в самом деле выступила испарина, а на скулах начинал разгораться румянец, предвестник злой лихорадки. Вот только он вовсе и не думал бредить или шутить.

— Не называй меня братом! — проговорил он безжалостно. — Правда велит за свои поступки отвечать! Я тебя предупреждал уже не раз и когда ты на Купальских игрищах никакой меры не находил, и когда на всех гульбищах только и знал, как по углам девок тискать, и даже когда ты во время последнего похода лазил в окошко к княжеской жене.

На этот раз ты одной вирой не обойдешься! Либо поступай, как Правда велит, либо убирайся, куда хочешь с глаз моих долой. И этого горе-воина, своего дружка, с собой забирай!

— Братик, миленький, что такое говоришь? Куда же ты его гонишь? — со слезами на глазах кинулась к старшему из братьев Дождирада.

Юная русалка, конечно, понимала, что Горыныч неправ, и его беспутство в Змейгороде уже не раз становилось предметом обсуждений и разбирательств. Но она же лучше других видела добрый нрав младшего из братьев, его стремление помочь. Как он последние дни ходил за хворым Велибором! Не каждая жена так заботится. Возможно, он сейчас и сорвался именно потому, что устал по глотку вливать в горло беспамятного от потери крови брата целебный отвар, менять его постель, подпитывать магией.

А может быть, его подначивал Яромир?

Лана, переглянувшись с Даждьросой, тоже собиралась просить за Горыныча. Хотели напомнить об угрозе, неуклонно наползавшей с Ледяных островов. Если разбрасываться лучшими воинами, кто встанет на защиту Змейгорода. Смертные, включая Путяту, тоже стушевались. Не стоил проступок такого сурового наказания. Девушек, удостоившихся внимания ящеров, женихи брали с особой охотой даже без приданого.

Но Велибор оставался непреклонен.

— Мир велик, найдет себе пристанище, — обнимая Дождираду, вымолвил он. — А наш дом и славный род ящеров я ему больше позорить не позволю. Мне тебя еще замуж выдавать.

И нет бы Горынычу смолчать или прощения попросить. Но в нем, видимо, тоже взыграла гордость. Не в последнюю очередь из-за того, что отчитывали его, точно маленького, перед всем честным народом. И не старейшины Змейгорода, а родной брат.