Враг моего сердца

Елица обулась, натянула свиту прямо поверх сорочки и вышла наружу, на ходу накидывая платок на голову. Часовой — уж не тот, что оставался у костра вечером — поднял на неё сонный взгляд. Она снова замерла, как из шатра княжича донёсся громкий стон.

— Не ходи, княжна, — шепнул кметь. — Брашко справится.

Но судя по тому, что тише за плотным пологом укрытия не становилось, отрок не слишком хорошо справлялся. Елица покачала головой и, не слушая больше предупреждений дозорного, вошла в шатёр Ледена.

Внутри было сыровато: вырытый в земле очаг почти потух. Брашко и правда не спал: он сидел на корточках возле лежанки княжича и пытался разбудить его, держа в одной руке кружку то ли с водой, то ли с отваром каким. Но Леден метался в силках кошмара, никак не просыпаясь от его тормошения. На лице отрока читались растерянность и испуг, будто такое случалось впервые.

— И часто с ним так? — Елица подошла ближе, теребя от волнения углы платка.

От жутковатого вида тут же стало душно; она сняла свиту и положила на сундук. Брашко вздохнул, печально и устало посматривая на княжича.

— Бывает, — развёл руками. — Но сегодня прям худо. Зря мы в ельнике остановились.

— Отойди, — Елица опустилась перед лежанкой на колени, слегка отталкивая его. — Пойди лучше на костре воды согрей. Он ледяной весь.

Княжич и правда был холодным, будто не бился сейчас в лихорадке сна, а лежал в снегу.

И верно ведь — Леден… Елица коснулась его покрытого испариной лба, смахивая липкие пряди. Наклонилась к лицу, искажённому неведомым мучением.

— Проснись, княжич, — шепнула, легонько потеребив его за плечо.

И снова по голове погладила, запуская пальцы в светлые вьющиеся волосы. Губы Ледена разомкнулись, выпуская новый стон. Он дёрнулся, отворачиваясь, и лоб его в капельках пота взрезался морщинами. И что же снилось ему такого? Почему не отпускало? То и дело мышцы по всему телу его напрягались будто в судороге, он комкал шкуры, что укрывали его, и пытался сбросить надоедливые руки.

Елица обхватила его лицо ладонями, провела большими пальцами по бровям и зашептала: “Сон дурной, словно дым пройдёт. Развеется, раскудлатится, растворится в свете утреннем, разовьётся ветром буйным. Ленты ткутся, узоры рисуются, нитки в судьбу-жизнь сплетаются.