Настенька и медведь

Влад выпроводил их спустя долгие сорок минут, и Настя обессиленно рухнула на табуретку, пошатнувшуюся и опасно заскрипевшую.

Кажется, они отбились.

— Настенька, а скажи мне, — Влад задумчиво разливал кипяток по надколотым кружкам, пока Ванька намазывал размятую вилкой тушенку прямо на куски хлеба, раздавая эти вот “бутерброды” молчавшим девчонкам. — Сколько лет было матушке твоей, когда ты родилась у нее?

— Восемнадцать… а что?

— Арифметику пытаюсь свести воедино. Да, похоже. Когда ты уехала?

— Меня уехали.

Мать постоянно мне намекала, что тесно у нас теперь, а жить мальчику с девочкой в одной комнате не комильфо. А тут тетка еще заикнулась, что дескать, детей у нее нет, а только единственная племянница. Вот и пнули меня. Девять лет тому как.

– А матери, — он бросил быстрый взгляд на девчонок и запнулся на полуслове, — сорок? Василий ведь ее был значительно младше, так? Тогда ясно.

Ну да. Эта мысль тоже ей приходила в голову. Потом уже, когда Настя сама повзрослела.

Дурь это все. И Василий – особенно. Променяла мамка свою дочь на… мужика. Да, любила очень его, девушка помнила, как смотрела мать на него, как за собой следила. И то, что погибла она так ужасно – тоже его рук дело. Сломалась, как только пропал. Умерла задолго до смерти своей.

Настя всё-всё помнила. И знала: никогда с ней такого не будет. Встряхнула косичками, гулко загнала слезу обратно. Никогда.

— Куда едем?

— Насчет прокурора я не пошутил. Оставлю ему там заявочку, нас он подстрахует на время.

Жалко все же, что ты не беременна.

Ванька поперхнулся тушенкой и хлебом.

Влад удивленно на них посмотрел. Совершенно искренне.

— Нас оформили бы гораздо дешевле и быстрее. Расписали. А там уже – четыре ребенка или пять – мне без разницы.

Не нужно было иметь высшего образования, чтобы понять: в ряду его “детских” проблем Настя тоже ребенок. Выходит, сработал отцовский инстинкт? А что, так даже проще. Ей легче себе объяснить происходившее.

Дальнейшая круговерть всех безумных событий тяжелого дня Настасье потом вспоминалась как бред и горячка.

Беринг всем улыбался широко и почти угрожающе – по-американски. К концу даже казалось, что эта улыбка навечно и прочно прилипнет к его лицу, и даже в гробу будет он будет так улыбаться. Только глаза оставались серьезными и внимательными. Настя постоянно ловила его взгляд на себе. Наблюдал он за ней, как за очередным экспонатом, как ей казалось.