Надя Князева решает остаться

И слышу голос откуда-то сверху:

- О, демон мщения, взываю к тебе.

Все, думаю, Князева, допилась… Хотя выпила-то всего бокал шампанского. Мне его Аня приволокла, а подруга в алкоголе толк знает – барменом, все-таки, работает, в элитном ресторане, в отеле пять звезд. Мы на убийстве с ней познакомились. Убийца не я, честное слово. Просто жулика представляла…

- Прими кровь мою, прими плоть мою!

На голову что-то капнуло, неприятно запахло железом, жареным мясом и жженой серой. Запах тот еще, меня даже передернуло от отвращения.

Затем подул ледяной ветер, и голос усилился:

- Приди, о великий!

Дальше набор каких-то несуразных фраз на непонятном наречии и стою я посреди старого пыльного чердака, а передо мной рожа наглая. В смысле, адептка Эвон Ревиаль собственной персоной в позе коленопреклоненной с выражением благоговейного трепета в области лица. И в области всего остального тоже трепетало благоговейно.

- Ты кто такая? – спрашиваю хмуро.

Она лицом побледнела и, запинаясь, ответила:

- О, арьяти, нижайше прошу прощения, что отвлекла вас от важных дел.

- Ну? Давай по существу.

А что? В конце концов, думаю, раз это у меня обморочный бред такой, почему и не полюбопытствовать. И дальше все закрутилось так, что в больном воображении не придумаешь. Эта коленопреклоненная трепетная лань как выдаст:

- В общем, дорогой дух, ты прости и зла не держи, но я тебя подчиняю.

- Чего?

- Подчиняю, - неуверенно повторила та на языке непонятном, который я, меж тем, прекрасно понимала.

- И?

- Эм… - адептка замялась и, убрав за уши пшеничные с красными прядями локоны, осторожно начала.

– Дело тут такое. Меня отчислить собираются за неуспеваемость…

- И? – я по-прежнему не понимала. Какой-то дурной обморочный бред.

- А мне никак нельзя отчисленной быть, меня же тогда замуж выдадут за кузнеца Ороха!

- И? – ясности ни на грамм.

- Ну… Я ведь тебя подчинила. Повинуйся моему приказу! Отныне быть тебе адепткой Эвон Ревиаль, а мне – арьяти! И будет так до окончания академии. А, если не окончишь академию, скитаться тебе в нашем мире и плоть никогда более не обрести!

Сказано-сделано.

Все завертелось в потоке рыже-золотистых искр, взметнулось пламя, в воздух поднялись предметы, пыль, доски, гвозди, дырявые тряпки, дохлые мухи. Я чихала, плевалась, барахталась, а, когда упала на щербатый деревянный пол, поняла, что окончательно кукукнулась. Из напольного зеркала на меня смотрели бесноватые ярко-зеленые глаза на худощавом лице, обрамленном копной пшенично-красных волос.