Сказ о Белке рыжей и царе подземном

А там золотом все блестит, самоцветы величиной с кулак в стены вделаны, ковры драгоценные по полам стелятся, птицы чудесные в клетках поют.

А царь в парадной зале на черном троне сидит, указы диктует. Я зашла, у стеночки стала и жду терпеливо. Вот вышли помощники, остались мы вдвоем. Думала, про баню заговорит. Нет, промолчал, будто и не было ничего. О другом речи завел.

- Сюда иди, белка рыжая, - недовольно позвал, - ну, скажи, как тебе служба у меня? Ни на что ли пожаловаться не хочешь али попросить о чем? Не надумала ли поцеловать меня?

- Спасибо, змей подземный, - отвечаю гордо – а письмо огнем грудь жжет, - хорошая у тебя служба, легкая, да и разве мог ты меня чем обидеть или опозорить? Ты мужчина богатый и гордый, женщину никогда бы не обидел, правда? А поцелуи мои в службу не входят, я их не дарила никому и тебе не подарю.

Честное слово, язвинка сама в тон попросилась, уж давила я ее, давила, да до конца не додавила. Погрознел царь, глаза огнем заполыхали, вижу – с усилием сдержался, чтоб не рявкнуть.

- А что, - спрашивает с усмешкой, - не огрубели ли руки твои белые?

Я на ладони свои саднящие посмотрела, за спину спрятала.

- Да ты что, чудо-юдо страшное, - говорю, - с чего там грубеть? Машешь лопатой и машешь. А только зачем ты меня позвал – разговоры разговаривать?

- А не хочешь ли ты, - интересуется подозрительно ласково, - поснедничать со мной?

Ладонями хлопнул, ногой топнул – встал передо мной стол тяжелый, тонкой скатертью накрытый, а на столе том кушаний видимо-невидимо: и яблоки румяные, и грибы моченые, и поросенок печеный.

- Спасибо, - сказала я через силу, - да только не ровня я тебе, чтобы с тобой за один стол садиться. Сыта я кашей, Кащей Чудинович. Говори, какую следующую службу даешь.

Он головой покачал, с трона встал, ко мне подошел, за подбородок взял. Глаз я не опустила, пытаюсь улыбнуться – не выходит. Говорит мне Авдотья тише быть, а я как нарочно его дразню. А еще умной себя считаешь, Алена!

- Немочь бледная, рябая, - говорит, - и что это я тебе угодить пытаюсь, когда я здесь господин, и что захочу – то мое будет?

Я застыла, страшно мне стало – так зло на меня смотрел, дыхание переводил.